yandeRre

2 глава Обычные дни, вьющиеся вокруг одной оси.  Учеба для Сергея превратилась в фоновый шум, ритуал, необходимый для сохранения «нормальности». Японские иероглифы расплывались перед глазами, складываясь не в слова, а в профиль с серебряными серьгами. Голос учителя истории растворялся в воспоминаниях о бархатном тембре, который в один из дней сказал: «Ну и погода. Как дома, только сакура вместо берез».  Дмитриев вел себя безупречно. Или по крайней мере старался. Отвечал, когда спрашивали, сдавал домашнее задание и работы в срок. Но ум его был занят другим. Он составлял таблицу расписания Димы.  Обычно за пять-семь минут до звонка на первый урок Ицков приходит в школу. Переодевает обувь и идет в свой класс. Прямо ко звонку. Стабильность.  После второго урока, на большой перемене, он либо уходит в самый дальний коридор на четвертом этаже к «своему» окну, сидя там, либо уходя на крышу, если хорошая погода позволяет. Один. Всегда один.  Во время обеда он почти не ест — чаще всего берет с собой не полноценное бенто, как остальные ученики, и даже сам Сергей, стараясь пристраститься к чужой культуре, а просто один-два сендвича, бутылку воды или газировки. И ест в классе или, если повезет спрятаться в каком-то уголке в библиотеке.  Сергей научился подстраиваться под этот график, маскируя свою навязчивость под естественное стремление «быть своим».  На переменах он «случайно» оказывался в том же коридоре. Сначала просто кивали друг другу, иногда здоровались, проходя мимо. Иногда же были бессмысленные диалоги.  — Опять тучи. Опять будет дождь, — ворчал Дмитриев на русском, глядя в окно.  — В апреле здесь всегда дождь, — отзывался Ицков, не поворачивая головы. Но уголок его рта иногда подрагивал. — Скоро привыкнешь к сырости.  Разговоры ни о чем. О погоде. О странностях японской еды (Сережа как-то раз с подозрительным видом посмотрел на Диму, который предлагал ему непонятную булочку с бобами). О сложностях языка. Сергей мог иногда специально каверкать или неправильно произносить слова, чтобы Дима его поправил. Это был предлог. Причина слушать этот голос.  На обеде Сергей стал находить его. Не каждый день — чтобы не казаться совсем навязчивым, не спугнуть. Но достаточно часто.  — Можно? — он показывал на свободное место рядом в библиотеке, где Дима прятался в самом конце за стеллажами. Он смотрел на Дмитриева несколько долгих секунд, встречаясь глазами с его ничего не излучающим взглядом. Молчал, опуская глаза обратно. Позволял. И Сережа садился рядом.  Они не были сильно разговорчивы, особенно за едой. Ицков просто ел или повторял заодно конспекты, молчал. Но его молчание не было неловким. Оно было.. разрешающим. Сережа мог сидеть рядом, делая вид, что читает учебник, и просто насыщаться его присутствием. Запоминая, впитывая, как губка, любуясь, как Дима откидывает волну светлых волос со лба, как он прищуривается, глядя на экран раскладушки, как его длинные пальцы с кольцом обхватывают бутылку напитка.  Иногда, очень редко, старшеклассник мог заговорить первым.  — Ты уже вступил в какой-нибудь клуб? — спросил он как-то, перечитывая свой конспект.  — Нет, — ответил Сережа, поднимая глаза на чужие длинные ресницы. Сердце екнуло от простого вопроса. — А ты? — Спортивный. Кендо. Иногда пропускаю, чтобы к экзаменам готовиться. — Дима сделал глоток своей газировки и поморщился, протягивая баночку Сереже, давая попробовать. На секунду мысль о том, что только что тут были губы этого ангела, свела с ума: Дмитриев будто ощутил на горлышке чужое тепло. Ицков продолжил, — Это скучно. Но отбивать бамбуковым мечом чью-то голову — неплохой способ выпустить пар.  В его голосе прозвучала та самая, едва уловимая, трещинка в идеальном фасаде. Не эмоция, а ее тень. Сергей уловил ее, как радар, и хранил этот момент, как хранил бы упавший с Димы лепесток.  Они смеялись всего пару раз. Один раз над общим учителем, который с энтузиазмом, но ужасно каверкая и говоря с явным акцентом, пытался выучить русское «здравствуйте». Дима тихо и будто искренне рассмеялся — хрипловатый и яркий звук, от которого у Сережи перехватило дыхание. Он завороженно смотрел на старшего, пытаясь выдавить из себя такой же смех или слово, пока тот еще что-то говорил и продолжал смеяться. В этот момент весь мир Сергея Дмитриева сузился до чужой улыбки.  Это не была дружба. Дружба предполагает равенство, взаимный интерес. Это было принятие. Ицков допускал его в свой тихий мир, как допускал бы тень или привычный предмет интерьера. Он видел в Сереже не требующего усилий собеседника, соотечественника. И безопасного — потому что младше и явно не в его лиге популярности. Человека, с которым можно на пять минут выключить свой образ вежливого иностранца.  Дмитриев это понимал. И его это безумно устраивало. Пока.  Потому что он пока собирал данные. Каждый взгляд, каждое брошенное слово, каждое движение. Он заметил, как девушки чаще задерживают взгляд на чужих светлых волосах дольше, чем на собственных подругах. Кто из парней в клубе кендо хлопает его по плечу с особым блеском в глазах.  Он уже мысленно составлял список. Пока без имен, только по приметам: девушка-кошка с бантиком. Староста другого класса. Парень с короткой стрижкой.  Они были помехами. Шумом, мешающим слышать один единственный самый важный сигнал.  А вечерами, сидя в своей небольшой комнате в квартире родителей, Сергей смотрел на чистую стену над кроватью. Он подолгу задерживал взгляд на отдельных местах, на кусочке краски, представляя, как будет смотреться та или иная фотография Димы. Он нашел их в открытом доступе на школьном сайте, немного, скачивая каждую с ощущением, что крадет что-то важное. Хотя и пока не осмеливался их распечатать, развесить. Но его «алтарь» долго пустовать не будет.  Рука Сережи сама потянулась к ручке в пенале. К самой обычной, из дешевого пластика. Он открыл первую попавшуюся тетрадь и судорожно дрожащей рукой вывел одно слово. «Ангел».  Чуть ниже пальцы сорвались, буквы дернулись в немом крике: «ОН БУДЕТ МОИМ».  Он смотрел на буквы, и его губы сами собой сложились в улыбку, лишенную тепла, больше похожую на подобие хищного оскала. Это было начало. Тихая, методичная подготовка к охоте. А пока — достаточно было просто быть рядом. Быть тенью, которая незаметно прирастает к одинокому силуэту у окна.