Degree In Overthinking

      Ким терпеливо ждёт, борясь с тягой закурить. Сейчас бы Гарри не просмотреть...       Глаза жутко уставшие. Он любит бильярд; он обожает бильярд, но это требует некоторого напряжения зрения. И он об этом помнит – но он дурак, которому хочется рассмотреть реакцию Гарри и самого Гарри. Вполне оправданно, это всё очень приятно, но глаза у него на сегодня уже всё; тянет только снять очки и ввериться Гарри в загребущие лапы. Лучший конец дня. Он любит чувствовать себя нужным; ему открывают это ощущение заново, и он отвечает доверием.       Сегодня только... как будто что-то не так. Гарри игнорирует негласно подразумевающиеся условленности, словно делается вдруг слепым, глухим и глупым, а прямо сейчас и вовсе происходит бесцельная трата времени. Можно, вообще-то, и просто так с ним до дома проехаться, только сказать, что именно не в порядке; он же не совсем идиот, он поймёт. Тратится время...       Ким вздыхает. Уже не в первый раз причём.       Наконец в поле зрения появляется хромающий к подъезду Гарри, и он торопливо выбирается из «Кинемы», чтобы перехватить.       – Ну и что ты здесь делаешь? – устало вопрошают у него. – Сказал же: поезжай домой...       – Что не так, Гарри? – просто в лоб спрашивает Ким, толком не разбирая в уличной полутьме, что именно видит: иногда к тому нужно хорошо присматриваться, дабы хоть что-то понять. Отправленный ему долгий взгляд совершенно нечитаемый.       – Давай сразу к сути, потому что я устал, – внезапно предлагают ему очень тихим тоном, который он слышит, кажется, впервые. – Если ты сейчас обидишься на то, что я не предоставляю сегодня потрахаться, я обижусь в ответ.       Ким моргает. Нет, изначально он... немного собирается обидеться, вообще-то. Слишком уж сочный вечер; слишком завлекательная на Гарри безрукавка, которую он видит впервые. Кое-кто специально в неё переодевается после работы, и если это не приглашение, то он даже не знает, что ещё. Но если Гарри ставит вопрос так...       – У тебя опять... дни? – осторожно уточняет он для начала. Тот качает головой, подмечая, что ещё рано. – Вот как... Я собираюсь не обидеться, а разобраться.       – Не хочешь разобраться со мной завтра?       Теперь Ким хмурится, обрабатывая интонацию. Игривости там ноль. Усталости и вынужденности много.       – Пусть будет завтра, – соглашается он покладисто. – Можно к тебе на ночь? Я тоже устал.       Гарри кивает.       – Тебе рис с колбасой сойдёт на ужин? У меня ещё много, на двоих хватит.       На вкус Кима плотновато, но он соглашается, не перебирая. У него готового почти ничего нет, и он не хочет заводиться.       В итоге его кормят ужином и предоставляют ванную на вечерние процедуры; он долго не возится, рассчитывая заняться всем утром, а сейчас поймать Гарри до засыпания. Тот, впрочем, всё равно пытается прикинуться.       – Гарри, – мягко зовёт он, трогая того за бок. Гарри едва ощутимо дёргается от щекотного касания. – Я знаю, что ты ещё не успел уснуть. Поговори со мной немного. Что случилось? Я перегнул? Или ты обиделся по поводу подсказок Викмару?       Гарри переворачивается на спину, и ему, сидящему рядышком, приходится немного подвинуться, убирая чуть дальше свёрнутые калачиком ноги.       – Вы интересно смотритесь рядом, – внезапно сообщают ему. Вот те на...       – Ты что, приревновал? Мне больше рядом с ним не стоять?       – Нет. Правда, интересно.       Дальше Гарри молчит, и ему становится немного неуютно. Учитывая, что обычно эти разговоры в темноте вполне комфортные и не предполагают нужды видеть собеседника, Ким ощущает возникающий в отношениях угол. С его зрением, однако, что буквальным, что социальным, он скорее на этот самый угол налетит с разгону, нежели сгладит.       – Ты обиделся, – предполагает он прощупывающе, перебирая в пальцах полу футболки на Гарри. Чудесная безрукавка оказывается сброшена сразу же по приходу, что очень красноречиво указывает на нежелание заводиться с игрищами. Что очень жаль.       Гарри тщательно обдумывает ответ, на выходе оказывающийся очень тихим:       – Ты ничего мне не сказал.       – Что именно? Что буду помогать Викмару?       – Да оставь ты уже его в покое, что ты его всё теребишь... или ты рассчитывал, что меня это заденет? – уточняет Гарри походя. Ким смутно ощущает, что тут лучше обойтись без увиливаний.       – Рассчитывал, что раздразнит.       – Прелестно. Рад, что тебе было весело.       Ким не слышит сарказма, но и не знает, подразумевается ли оный: может, Гарри просто слишком уставший...       Последующая тишина всё ещё ощущается чем-то наполненной.       – Так... что именно я тебе не сказал?       Судя по шелесту, тот пожимает плечами.       – Ничего не сказал. Совсем.       – Немного контекста для прояснения?       – Я не хочу выжимать или выпрашивать, – ещё тише говорит Гарри. – Обойдусь. Спать ложись.       Ким упрямо сидит, как кошка перед закрытой дверью. Отсутствие привычного моциона немного возмущает, но это уже отходит на задний план, за смутную тревогу, колышущуюся внутри параллельно с дыхательным движением диафрагмы. Гарри крайне редко бывает чем-то обижен, и от непривычки и контраста с обычным положением вещей особенно неуютно.       Затем до него доходит.       «Дырявая твоя голова, Кицураги, две недели – и ты уже забыл», – упрекает он сам себя, прогуливаясь кончиками пальцев по боку Гарри; последний ёжится, но не пресекает.       – Спасибо, что вытащил меня поиграть, – мурлычет он, нащупывая в темноте плечо того и нейтрально поглаживая. Его внезапно аж поддушивает желание обниматься. – Как ты уговорил Викмара?       – Секрет, – в голосе Гарри проскальзывает чуть больше жизни. – Спасибо.       Ким хмурится: учитывая их прошлый разговор, это не просто «спасибо, что оценил», а «спасибо, что вспомнил что-то по этому поводу сказать». Ощущается, когда он знает контекст, тоже неуютно.       – Я хочу тебя обнять, – прямо уведомляет он Гарри, безапелляционно укладываясь вплотную: это не только для себя. Для Гарри тоже. Тому наверняка не помешает. Может, ещё понравится...       Гарри безропотно движется, устраивая его в личном пространстве, где обезоруживающе тепло и спокойно, и даже позволяет уложить на себя голову, но ничего не говорит.       – Чего ты сегодня так резко? – не выдерживает Ким. – Внизу у подъезда. И из «Кинемы» рванулся, как будто я кусаюсь... Потому что я сразу тебе не сказал?       По повторному размышлению – время на это можно выделить. Шепнуть что-то в дверях, сказать, пока пристёгивается ремнём безопасности... Можно. На это Гарри, наверное, обижен тоже.       – Так вышло. Прости, если неприятно.       – А почему такой... упор именно на отсутствие секса сегодня? Я даже заикнуться не успел.       – Потому что, – голос у Гарри снова тихий и снова пропитан столь же тихим, почти отчаянным упрямством. – Мне пора придерживать коней с обезболивающим. Действует всё слабее. Я не хочу, чтобы в какой-то момент перестало.       – И поэтому ты попёрся пешком? Чтобы точно разболелось?       В ответ – тишина. Ким терпеливо ждёт, но ответ, кажется, ему не собираются давать вовсе.       – Гарри, ты нелогичен.       – Как мне и полагается.       Ким молчит ещё немного, формируя предположение. Звучит неприятно, но...       – Ты настолько не хотел сегодня ко мне прикасаться?       – Нет, у меня был долгий состоятельный диалог с собой на обратном пути. Его надо было провести.       Несмотря на нейтральный ответ, на ощупь тот весь деревенеет. Ощущение теперь такое, будто он обнимается с нагретым солнцем деревом.       Ким припоминает случаи, когда Гарри идёт на отказ. Случаев ноль. Даже в первый раз, когда у того случается небольшая истерика, не слышно слова «нет».       – Ты что, хлопаешь обезболивающее, чтобы ты всегда мог? Даже если не очень можется?       На этот раз догадка повисает в воздухе. Гарри не отрицает, что достаточно явно говорит само за себя. И не расслабляется.       – Гарри, ты же можешь просто сказать «нет», я пойму. Взрослые же люди; не надо вот этого... Себе ведь вредишь.       Молчок.       – Гарри! – взрыкивает разозлившийся Ким. Тот вздрагивает, зажимаясь ещё сильнее. Ну булыжник, что на ощупь, что по отзывчивости... – Да что с тобой сегодня?       – Сегодня, – эхом повторяет Гарри, и он прикусывает язык: тенденция хлопать обезболивающее явно тянется ещё раньше. – Вот и отказывай тебе...       – Прости. Не сдержался, – торопливо отзывается Ким, опять поглаживая того по плечу. – Послушай, я не хочу ругаться, я хочу разобраться. Понять.       Гарри вздыхает чуть ли не с рычанием, но не напоминает ему, что он какое-то время назад соглашается разбираться завтра. Он почти хочет этого напоминания: тому нужно самому начинать обозначать границы, иначе он их же помнёт из-за того, что в упор не видит.       – Ты хочешь понять, именно чтобы меня отругать. Причём за то, что я начинаю прекращать делать.       – Ну... – Ким снова прикусывает язык: вообще-то, да. У него среди прочего настрой поучать. – ...может быть, мы найдём ещё что-нибудь, что необходимо отрегулировать.       – Не хочу.       – Гарри, ты... – Ким устало вздыхает. – Знаешь, у тебя не выйдет спрятаться за одну выставленную стеночку. Тебя за ней всё равно видно. Либо разговаривай, либо тебе нужно больше стеночек.       – Может, мы поспим всё-таки? – предлагают ему с прозрачным намёком. Только ему не хочется заканчивать день на такой ноте.       – Обязательно. Что я ещё не сделал?       На этот раз рядом звучит вздох такого окраса, что даже он может расслышать: если он сам не в курсе – какой вообще толк...       – Я не буду выпрашивать, – угрюмо ворчит Гарри.       – А мне надо выспрашивать? – бухтит Ким в ответ, мысленно перебирая вечер. – Безрукавка прекрасна, но об этом я собирался рассказать тебе тактильно. Давай, колись, что ещё?       Гарри не менее угрюмо сопит.       – Даже Вик из себя что-то выжал к концу игры, хоть между нами уже не те связи, что раньше.       Вот тут можно даже не разъяснять. Кое-кто соскучился по похвале. Очень.       Ким вздыхает, не зная, как объяснить Гарри, что дело во внешнем облике: к здоровенному Жану претензий нет, а вот в его сторону незамедлительно полетят «шуточки» насчёт педоватости от непричастных лиц, любящих влезть не в своё дело. Просто наплевать, как сам Гарри, он не умеет.       – Гарри... ты ведь уже заметил, что ко мне общество относится иначе. Ты же не хочешь иметь каждый раз склоки и проблемы...       Из-за накатывающего под горло сожаления звучит не просто жалко, а ещё и жалобно; булыжник вздрагивает и сжимает объятия плотнее, отчего ему становится немного жутко. И Гарри молчит, не говорит, что он может и потом сказать, и ему во второй раз за разделённое между ними время становится стыдно: Гарри его чуть ли не обожает просто за то, что он есть, а ему что-то мешает открыть рот, как только появляется возможность поговорить без посторонних.       – Гарри...       – Молчи. Я понял. Мы не будем играть в то, чего я не умею, чтобы тебе потом не приходилось что-то из себя выдавливать. Пусть будет так.       – Нет, Гарри, – Ким решительно (и не без некоторого труда) приподнимается на локте. В идеале бы взглянуть тому в лицо при нормальном освещении, чтобы понимать, как доходит, но вывернуться из этой хватки, дабы дотянуться до очков и ночника – задача нетривиальная. – Ты молодец. Я очень оценил скорость учёбы и вообще желание этим заниматься. Спасибо тебе.       Он собирается чмокнуть Гарри в щёку, но в темноте совсем не разбирается в ориентации головы, и тычется губами в усы.       – Спасибо... – бормочет тот. Но всё ещё не расслабляется.       – Может, всё-таки принести тебе обезболивающих сегодня? Ты совсем напряжённый. Прямо чувствую, что болит.       – Нет, – упрямо отказывается Гарри, покрепче его прихватывая.       – Естественных хочешь? – предлагает Ким, всё ещё испытывающий стыд. Гарри упорно повторяет, что сегодня ничего не будет. – Не туда упираешься, я не о сексе.       – А о чём?       Ким оставляет вопрос без вербального ответа, вместо этого находя под теми же усами губы, которые осторожно прихватывает собственными.       – Хочешь? – бормочет он, совсем не уверенный в том, что Гарри нравится, а не что его просто сносят.       – Тебе... нормально? – столь же неуверенно уточняют у него. Не голодный и чистивший перед сном зубы Гарри ощущается пока и впрямь нормально – не считая приставучего душка табака. Ким лишь вспоминает, что остаётся сегодня без сигаретки, когда предчувствует и привкус. Если, конечно, Гарри самому захочется сейчас его целовать.       – Угу...       Он пробует ещё разок; Гарри так осторожно трогает его губами в ответ, словно пытается взять ими что-то легкосминающееся.       – Только не начинай волноваться, – заботливо мурлычет Ким. – Просто запустим тебе в систему капельку эндорфинов, не больше. Тебя немного обезболит.       Гарри отчего-то печально вздыхает, но не противится, покорно размыкая губы. И под спокойными, медленными поцелуями потихоньку начинает расслабляться.       – Укладывайся спать, – ещё чуть позже бормочет тот.       – Не помогло?       – Помогло, помогло... ты мне плечо залежал совсем...       – Ой. Прости.       – Ничего. Будить тебя утром?       «Он на дежурстве», – вспоминает Ким, укладывающийся рядом так, чтобы не мешать. У него есть ключ, но...       – Хочешь, чтобы я сразу ушёл?       Открещивающийся Гарри аж приподнимается, и Ким укладывает того обратно:       – Угомонись. Опять сейчас бедро себе растревожишь. Понял тебя, ухожу когда хочу... Буди, завтрак какой-то соберу, раз уж накормлен сегодня.       – Спасибо...       – Прекрати. Уже такое ощущение, что за меня мою норму исполняешь.       На это Гарри молчит, и он уже сам дочитывает между строк: должен же кто-то.       Ночью ему снится сидящий на кровати Гарри. В безрукавке. И тех самых очках. Последние вызывают у него недоумение, и он осматривается; оказывается, что за плечом у него стоит Викмар, непонимающе глядящий в ответ.       Ким от этого просыпается самостоятельно. И ловит себя на едва не слетающем с губ вопросе «Гарри, какого чёрта?».