Degree In Overthinking

      – У меня к тебе вопросец назрел, кстати, – мурлычет Ким, поглаживая угол одной из костяшек домино, от которой нужно избавиться. Нули он придерживает: Гарри они приходят редко – жизнь почему-то всего выдаёт полной пригоршней этому человеку, – и он бессовестно этим пользуется, чтобы блокировать ответвления в цепочке.       Гарри поднимает глаза от своих костяшек, спрятанных в лапище: весь фокус на него.       – У тебя с Викмаром что, какие-то трения?       У Гарри так выразительно уползают брови на лоб, что он едва не смеётся.       – Я разрываюсь между вопросом о видимых и об уточнении вида трений, – расшифровывают ему собственное выражение лица. Ким уже, впрочем, догадывается. – О чём именно мы говорим?       – Очевидно... – Ким осекается, вдруг чувствуя, что не особо-то это очевидно делается сугубо для него с каждой проходящей секундой от формирования в воображении соответствующей картинки. У них что-то не так?..       – Что-то не так? – проницательно осведомляется Гарри.       Ким едва не ёжится, в который раз старательно гоня от себя мысль о том, что Гарри на него одного слишком много.       – Вовсе нет. Я о том, что между вами происходит, и о том, что ты с ним делаешь. Вот это вот сходить вместе поужинать, прогуляться, опять поужинать... ему всё ещё некомфортно.       – Да тебя же забавляет.       – Нет, – откровенно лжёт Ким, догадываясь, впрочем, что Гарри в курсе. Тот чуточку щурится в ответ, но даёт ему договорить. – В последний раз всё было без напряжения только потому, что мы все устали и буквально пошли поесть, но во всех остальных случаях он не в своей тарелке. Ты на нём таким образом за что-то отыгрываешься?       – Почему отыгрываюсь?       – Потому что это мы с тобой отдыхаем, а он в напряге и дёргается. Мало того, я начинаю себя чувствовать так, словно он коп, а мы – нет. Он, случайно, никуда не соберётся донести?       Гарри ухмыляется, развеивая его тревогу:       – Да не станет он. Если уж на то пошло, он и сам-то не без греха. Ты знаешь.       О том, что у этих двоих имеются совместные моментики до дела в Мартинезе, Ким уже в курсе. Гарри честно рассказывает. Однако картинка...       Почти болезненное любопытство толкает его спросить.       – И как он?       Уже после озвучивания вопрос ощущается неуместным, однако хмурящийся Гарри на это не указывает, о чём-то призадумываясь.       – Мне его жаль, – наконец роняет тот.       – В каком смысле?       Гарри не отвечает, выкладывая костяшку домино на поле: не хочет обсуждать. Целиком вправе, собственно, так что Ким не дожимает тему, вместо этого обдумывая являющуюся воображению картинку Гарри и Викмара, зажимающих друг друга где-нибудь в углу. Представить обоих в постели мозг не поворачивается. Но беспокоит его не скудность собственного воображения, а испытываемое ощущение. Он... ревнует? Беспокоится? Что-то около?..       Надо же, отжить с самим собой столько лет – и умудриться найти что-то, чего он не понимает...       – Я выиграл, – не без самодовольства заявляет Ким немногим позже, блокируя последнее доступное для хода ответвление: он точно знает, что у Гарри костяшек на одну больше, чем у него на текущий момент. – Рассказывай.       Тот ещё разок внимательно осматривает цепочку и со вздохом освобождает ладонь, следом хватаясь за кружку. На него не смотрит.       – Мне его жаль, Ким, – повторяет Гарри наконец. – У него тупые типа благородные убеждения, сильно мешающие жить. Знаешь... – тот неопределённо болтает пальцами в воздухе. – Жить. А не просто существовать. У него-то ещё есть время.       – У тебя тоже.       – Ну, да, но... – Гарри красноречиво кривится, всем лицом намекая на десяток лет разницы.       – Так. Тебе голову прочистить?       – Вот давай только без тупых лекций...       Ким прилагает некоторые усилия, чтобы продолжать оставаться неподвижным, однако высказывается вербально:       – А я-то думал, у нас в прошлый раз был достаточно содержательный разговор, который хоть немного, но помог, а не тупая лекция.       Крепче стискивающий кружку Гарри немного вжимается спиной в кресло, угрюмо блестя глазами, и он не додавливает: он старается не подходить без нужды к загнанным в угол. Чревато последствиями.       – Ты когда-нибудь начинал жизнь в сорок четыре с провалом в памяти и без гроша в кармане? – очень тихо вопрошают у него оттуда. У Кима приподнимается шерсть на загривке, потому что ему кажется, будто что-то говорит за Гарри.       – Насколько мне известно, нет.       – Славно.       Больше Гарри ничего не говорит, позволяя ему прочесть между строк, и прочитанное не нравится ему настолько, что он решает выйти на перекур и успокоиться, прежде чем продолжать разговор. Гарри без возражений поворачивается к столу, чтобы последить за эфиром.       – Конечно, кому этот Гарри вообще интересен, – разбирает Ким у двери сдавленное ворчание.       – Что ты сказал? – риторически вопрошает он – просто отметить для обоих, что он слышит, чтобы потом вернуться к этому же моменту.       – Иди уже.       Сигарета приносит мало удовольствия: он слишком сосредоточен на обдумывании последней фразы. Гарри с ним, вообще-то, довольно искренен... так что услышанное его беспокоит. Он-то не ведёт себя на отвали, чтобы партнёру подозревать отсутствие интереса к себе. С другой стороны немного попахивает пассивной агрессией, и тут он тоже вроде бы повода не даёт в последнее время...       «Ладно, не пощупаешь – не узнаешь», – думает он, решительно туша окурок, и по возвращению сразу осведомляется, есть ли вызовы; получая отрицательный ответ, просто прямо переходит к делу:       – Что ты там о неинтересности говорил? Гарри, будь ты мне неинтересен, я бы этими разговорами не занимался.       – Давай-давай, затыкаем мне рот в очередной раз, почему нет, – произносит тот в пространство, не глядя на него, и поднимается из кресла, попутно сгребая свою пачку сигарет. – Договаривай. Мне тоже надо перерыв.       – Гарри, что случилось? – оторопело вопрошает Ким, чувствующий себя так, словно говорит с другим человеком. – Я чем-то тебя обидел?       Молчок.       – Так, знаешь, иди остынь, потом придёшь и спокойно поговорим, – отправляет он Гарри выкуривать целебную сигаретку.       Последняя курится неприлично долго, пока он не понимает, что Гарри не вернётся. Тоже вправе – гость на его смене, не боле, – но всё-таки вот так, без прощания...       Ещё чуть позже до него доходит, что сказано «перерыв», а не «перекур». Зная Гарри – выбор слов неслучайный.       Утром с ним здороваются натянуто, откровенно избегают, и он через часок бочком присоседнивается к кофемашине, собирающей сплетников вместо водного кулера.       – Теперь он дразнит вас? – сразу регистрирует его присутствие Моллинс, гневно и беспомощно хмурясь.       – Прошу прощения?       – Да никого он не дразнит, угомонись, – бухтит Тиллбрук, вместе с Фишером ковыряющийся в машине под снятой панелью управления.       – Кроме Викмара, – доносится от другого офицера, и Ким прислоняется к боку кофемашины именно с этой стороны: у Сандэнса явно есть больше информации по вопросу.       – А, собственно, чем? – интересуется он, мимолётно поправляя очки. Моллинс выставляет указательный палец, явно ссылаясь на его жест:       – Вот! Вот скажите, зачем человеку, у которого всё более-менее нормально со зрением, очки без диоптрий?       – Аксессуар? – логично предполагает Ким.       – Какой смысл в мешающейся на лице штуке, не имеющей предназначения? Свои-то бесят, – гневно сопящий Моллинс поправляет пресловутые очки. – А нужны. Не были бы нужны...       – Так уж и не имеющей, – отзывается напарник того. – Тебя вводят в замешательство, Викмара доводят до белого каления...       – Викмара-то чего? – выуживает Ким информацию дальше, надеясь, что его пытливость пока что не выглядит сомнительной. Ребята здесь, конечно, не особенно чуткие, но насчёт парочки у него есть свои подозрения.       – А хрен знает, – хмыкает Тиллбрук. – Говорит, у Дюбуа в них вид блядский. Чего так кипятиться только...       – Потому что блядский, – праздно роняет Фишер. У Кима закрепляются подозрения насчёт конкретно этого офицера, и он, пока не заводится встречных, отваливается от кофемашины, делая вид, что интерес у него целиком исчерпан.       Вообще, он пару раз слышит, как Викмар носится туда-сюда...       А затем стыкается с тем и лично, и сразу становится ясно: коллеги сильно промахиваются с толкованием. У Викмара не злость, у Викмара зуд в известном месте. Очень интенсивный, судя по частоте срываний с места. Вообще, Гарри в прямоугольных узких очках действительно выглядит несколько экзотично, но...       «Не настолько же, Викмар», – думает Ким, в который раз слыша жёсткие торопливые шаги из соседней офисной кабинки. Когда оные возвращаются, негромко звучит голос Гарри: «начало обеда»; в ответ роняют «годится». Контекст Киму неясен, но он из-за собственных мыслительных процессов, часть которых по-прежнему пытается осознать его чувства относительно взаимоотношений этих двоих, увязывает всё в смутно тревожащее предположение. Летом на начало обеда в участке никого нет, не считая дежурного на радиосвязи; чуть позже, бывает, возвращаются съесть здесь что-нибудь купленное, но редко. Двое договариваются о чём-то на это время...       Он выделяет время на небольшую проверку. Просто тихонько остаётся на обед в участке, только снимает со спинки стула лёгкую ветровку, прячет в ящик стола, а сам перемещается в нужный угол офисной кабинки: он слышит по тому же узнаваемому шагу, как Викмар обходит по кругу рабочие места, мимолётно заглядывая внутрь. Вычислить непросматриваемое пространство проще простого.       Затем шаги удаляются в офицерскую. С ними – не менее знакомое пощёлкивание каблуков.       Ким тихо следует за обоими, когда дверь прикрывается. Даже не закрывают второпях, не говоря уже о том, чтобы запереться.       – Уделаешь очки – вылизать заставлю, – рокочет голос Гарри, сопровождаемый звуком плюханья на диван. – Дочиста. Вовремя доставай.       Викмар не отвечает. Звенит пряжка расстёгиваемого ремня. Звенит уже расстёгнутая – знакомый звук, с которым брюки торопливо устраиваются на себе поудобнее.       Чей-то алчный выдох. Затем – протяжное шипение на вдохе. Гарри так не делает.       – С-с-сука, – шипит Викмар на выдохе – беззлобно, просто сквернословит от удовольствия. Ким прекрасно знает, почему. У самого язык чешется, когда Гарри ему минет делает.       Ещё такой же вдох; несколько быстрых циклов дыхания, словно Викмар прочищает мозг; вдох; сдавленное, почти нежное аханье. Гипнотизирующий носки собственных туфлей Ким успешно борется с тягой ввалиться и пугнуть обоих, но проигрывает губительному любопытству и склоняет голову к дверной щёлочке. К его же счастью, ничего отсюда толком не видно помимо плеча Викмара, по которому мысленно дорисовывается и изгиб спины: тот наблюдает.       На этом Ким больше не испытывает судьбу и бесшумно уходит к себе, пытаясь справиться с желанием припугнуть обоих уже постфактум. Во рту немного горчит, как от лекарств; сразу думается об антибиотиках. Вот и хорошо, а то что-то у него в лёгких лишнее пошевеливается...       Что в нём не просто пошевеливается, а стремительно накапливается – так это яд, не дающий успокоить ни голову, ни руки. Последние он крепко сцепляет за спиной, когда направляется в кабинку к обоим.       При его появлении умиротворённо жующий Викмар, ненадолго отрывающийся от здоровенного сэндвича, прижимает палец к губам, кивая на посапывающего на столе Гарри.       «С тобой я потом поговорю», – мысленно обещает Ким.       – Какая забота, – выплёскивается из него тот самый яд. – Лучше бы заставили пообедать.       Викмар моргает в процессе синтезирования вопроса о том, откуда ему знать, что Гарри не успевает пообедать и сразу ложится подремать, и, кажется, начинает напрягаться.       – Он немного на диете, – осторожно подбирает тот ответ.       – Ага... – Ким немного склоняется над спящим Гарри, понижая голос, чтобы не быть услышанным кем-нибудь из возвращающихся в участок коллег. – А я-то думал, что он на углеводной диете, а не на белковой, Викмар.       Названный идёт пятнами, одновременно и бледнея, и краснея; Ким продолжает нависать, наблюдая и утихомиривая зрелищем разбушевавшееся озерцо яда внутри.       – И сколько за вами ещё грешков водится, м-м? – не удерживается он, держа дёргающегося Викмара взглядом.       – Что вы хотите?       – Да так, интересуюсь, чтобы знать заранее.       На лице у того мелькает выражение не просто неудобства, но стыда, и тут он оставляет Викмара в покое. Раз стыдится – значит, всё ещё не так плохо.       – Приятного аппетита, – ехидно желает он напоследок, догадываясь, что после этого разговора аппетита там вряд ли ещё хоть сколько-нибудь наскребётся, и уходит поесть сам. У себя, естественно, тоже по нулям. Он не любит не понимать, что происходит.       Вечером приходит очередь Гарри, но последний безапелляционно берёт напарника под руку, неестественным тоном извиняется, сообщая, что уже имеет занимающие вечер планы, и удаляется с Викмаром в направлении собственного дома. Ким уже под ночь звонит – не выговаривать уже, просто спросить, всё ли в порядке, но ему никто не отвечает.       Утром Гарри нет на работе.       – Он взял выходной, – говорит на это Викмар, не очерчивая никаких подробностей.       – Что-то произошло?       – Нет, у него разгрузочный день, – следует ещё менее понятный ответ.       – И что это значит? – осведомляется Ким, приподнимая бровь. Викмар как будто делается немного меньше ростом.       Момент выбирает Торсон, чтобы всунуться в кабинку с вопросом, сильно смахивающим на дежурный:       – Чё, у Текилы опять критические дни?       – Отвали, – сухо отвечает Викмар, но впустую: Торсон уже топает дальше, похохатывая. – У него... ему следует побыть одному. Иногда это день, иногда два. Чаще два. На пик он берёт выходной. На другой день мы терпим.       – И... что именно происходит?       Викмар пожимает плечами.       – Это чужой мозг, лейтенант. Я понятия не имею, что именно происходит. Сам он говорит, что у него «от накопительного напряжения начинает всё сбоить»; лично я вижу, что его нельзя подпускать к работе, потому что он допускает крупные промахи. Завтра он выйдет и всё будет в порядке.       Глаза Викмар прячет.       – Пойдёте его навещать? – осведомляется Ким для ясности.       – Нет. И вам не следует. Ради собственного блага.       – Тут я сам разберусь, спасибо.       Теперь тот фыркает, но очень тихо и себе под нос, дабы не нарываться ещё на порцию яда.       День тянется раздражающе долго, но в итоге неминуемо оставляет его один на один с собой, без работы, заслоняющей собой беспокойства. Ким немного спускает нервозность в быстрый шаг, которым добирается до дома Гарри, пытается уложить мысли в голове по пути, но тщетно. Слишком много вопросов.       На стук в дверь никто не отвечает. На второй, более настойчивый, Гарри неприветливо лает из-за двери «кто?».       – Коллега твой, – откликается Ким, отправляя взгляд дверному глазку.       – Извини, у меня выходной.       «Ах ты, ничего себе», – возмущённо думает Ким, перебирая в пальцах ручку пакета: он на всякий случай берёт по пути скромный перекус навынос, на случай, если Гарри забивает болт и на ужин, и вообще на какие-либо продукты.       – Я не по работе. Проведать зашёл.       – Всё норм. Завтра выйду.       Голос у Гарри сдавленный, словно от боли, и это беспокоит его больше содержания слов. Так что он немного выжидает, гадая, отходит ли уже тот от двери, к которой у него имеется запасной ключ, пока теребит последний в кармане и припоминает указания: подпереть, потом отпирать.       Ключ проворачивается в скважине быстро и без осечек.       В обычном порядке Ким себе такого не позволяет. Только Гарри далёк от нормы со своими суицидальными тенденциями, в свете которых странное поведение с последующим уединением безусловно вызывают тревогу.       – Гарри! – требовательно зовёт он, едва запирает за собой дверь, и притормаживает, ловя себя на том, что звучит почти как Викмар.       Ответа нет. Ким, собирающийся разуться, цепляется взглядом за затоптанный грязной обувью пол (а они ведь всего парочку уборок пропускают...) и в итоге передумывает.       – Гарри? Где ты?       Тишина.       – У тебя есть сменная обувь на гостя? – вопрошает он в пространство, оставляя пакет на тумбе в прихожей. Из спальни доносится негромкое шипение «я тебя сегодня не обслуживаю».       «Ничего себе», – повторно думает Ким, пока даже не зная, что тут думать ещё.       – Ладно, тогда я вхожу так. Твои полы уже не особенно пострадают, – поддевает он Гарри проверочно. На это ничего не отвечают тоже, и он проходит в спальню, морально готовясь увидеть что-нибудь неприятное.       Однако находит он только холм на кровати, укрытый тонким ярким покрывалом. И не реагирующий на его появление.       – Гарри? Ты в порядке?       Молчок. Ким обходит кровать с той слоны, где холм лежит ближе к краю, и обнаруживает, что у холма всё-таки есть лицо – сразу прячущееся под покрывало; сам холм стягивается ещё: Гарри сжимается в комочек.       – Ну, чего ты? – Ким усаживается на край кровати и поглаживает холм по – предположительно – плечу. – Как будто бить буду.       Того аж потряхивает.       – Гарри? Поговори со мной. Я знаю, что у тебя что-то не в порядке сегодня...       – Уже разнюхал? – бухают из-под покрывала незнакомым тоном. У Кима снова неуютно пошевеливается шерсть на загривке.       – Поинтересовался. Ты, помнится, позавчера заявлял, что никому не интересен...       – И ты тут же поспешил сделать обратное, чтобы заткнуть мне рот, – снова перебивают его. Ким мелко срывает недовольство:       – Не хочешь похамить мне в глаза?       – Нет...       На этот раз совсем другой голос, но столь же незнакомый. То есть тембр всё тот же, но всё остальное... как будто голосовым аппаратом Гарри пользуется кто-то другой...       Ким зябко ведёт плечами. Впечатление усугубляет ещё и хорошо известная ему склонность Гарри ковыряться во всём, что хоть чуточку похоже на супранатуральное. Он во всё это не верит, но что-то из метафорических внутренностей некомфортно ворочается, нашёптывая жуткие предположения.       – Я хотел бы тебя спросить насчёт упоминаемого тобой затыкания рта, – подходит Ким с другой стороны, неуклюже возвращая в тон дипломатию. Гарри молчит, не сотрудничая; его посещает впечатление, будто они меняются местами социально, и он чувствует, что настаивать не так-то просто. – Я вроде бы не говорил тебе ничего в таком духе.       – Ну конечно, – теперь тон того делается благожелательным, но насквозь фальшивым. Ким едва не морщится. – Ты ни в чём не виноват. Никогда. По умолчанию. Гарри сам сегодня закроет рот, можешь его оставить в покое и не рушить образ.       Ким моргает, разглядывая складочку собственных брюк на колене. Кажется, он всё-таки что-то делает неправильно. Он точно что-то делает неправильно.       – Так, ладно, в пассивной агрессии ты меня искупал достаточно. Теперь, пожалуйста, просто скажи, что я сделал. Я могу что-то не понимать.       – Вали, Кимбол. От греха подальше.       Ещё голос. Ким переплетает пальцы, пытаясь справиться с желанием последовать совету и одновременно решить логическую задачу: Гарри так его не называет, и даже в общении между строк лежит обещание этого не произносить, но сейчас всё же произносится...       Задача перетекает в загадку: от чего его пытаются отвадить, если оно наверняка хуже нелюбимого им погоняла?       «Тыкаем осиное гнездо дальше?» – думает Ким, старательно держа себя в руках.       – Гарри, скажи мне, пожалуйста, почему ты вчера на обед решил заняться перепихоном с Викмаром? – сразу тычет он посильнее – разбудить вяло гудящих ос.       Тот вдруг вскидывается, сбрасывая покрывало с головы, чтобы гневно обратить к нему взгляд.       – Ах, так ты за этим пришёл? Если да, можешь уходить, сегодня секса не будет, – и плюхается обратно, ещё и отворачиваясь спиной. Ввиду завёрнутости в покрывало сразу не удаётся, так что огорошенный Ким ещё какое-то время наблюдает, как Гарри яростно и дёргано ворочается, перетягивая ткань под новое положение.       – Что? – наконец отмирает он с возмущённым возгласом, пытаясь справиться с впечатлением того, что его целенаправленно выводят из себя, потому что предположение целиком абсурдное. И это Гарри, который почти всегда правильно его понимает, не то что с полуслова – с одного взгляда...       Гарри тянет покрывало на плечо, и он замечает на том отметину от укуса у шеи, моментально затмевающую собой предыдущую мысль.       – Откуда это у тебя? – ахает он, оттягивая покрывало. Крупно дёргающийся Гарри сразу хватается ладонью чётко за то самое место, пытаясь прикрыть. Значит, сам в курсе о наличии этой вещи. – Ну-ка посмотри на меня.       Он подбирает колени на кровать, нависает сверху, не дожидаясь кооперации, и придерживает Гарри за подбородок, не давая отвернуться. Оказывается, лицо у того розоватое не от разогрева под покрывалом, а от небольшой отёчности, специфически залегающей и на скулах.       – Ты вчера пил? Что случилось?       Прижатый его взглядом Гарри цепенеет вместо ответа, и он усаживается обратно, чтобы не нависать. Заодно, пока тот не движется, заголяет для осмотра спину. В остальном последняя чистая...       Он успокаивающе ведёт по коже кончиками пальцев. Неподвижного Гарри вдруг всего передёргивает, и Ким всерьёз задумывается о проверке бёдер и ягодиц.       – Гарри? Ты вчера... – он почти ненавидит себя за профессиональную лексику, но другой под рукой нет, так что он набирает воздуха в грудь. – ...столкнулся с насилием?       – Нет. Я – нет, – следует довольно беспокоящее уточнение. – Вик – да. С моральным. Ныл ему.       Ким с облегчением выдыхает.       – Так. И дальше вы...       – Трахались, чё ж ещё! – радостно провозглашает Гарри; нервозность тона выдаёт ложь. Переваливающийся на бедро Ким ошеломлённо моргает: он-то собирается уточнить об алкоголе, и Гарри обычно такое моментально просекает.       «Говорит, что у него от накопительного напряжения начинает всё сбоить», – вспоминает он слова Викмара.       – Ну и зачем ты мне лжёшь?       – Я... – Гарри вдруг снова собирается в комочек, утыкаясь краснеющим лицом в присобранное в лапищу покрывало. – Прости, пожалуйста. Лучше просто уходи. Не сегодня. Я не могу всё это сегодня...       Происходящее внезапно что-то очень сильно Киму напоминает, и он тратит немного времени, чтобы проконсультироваться с рассудком. Из последнего выковыривается ассоциация: Гарри сейчас похож на крупного обычно дружелюбного пса, который при болезни или травме забивается в будку и рычит оттуда, не позволяя – или не доверяя – помочь. А упрекнёшь – исходит на жалобный скулёж, извиняясь за тон.       – Гарри, послушай. Я понял, что ты сейчас всех отталкиваешь, лишь бы к тебе не лезли. Я хочу знать, что с тобой, чтобы я мог помочь. Хотя бы исправить то, за что ты на меня разозлился позавчера.       – Я знаю, что ты на самом деле ждёшь, – выдаёт тот, и Кима загодя посещает предчувствие, что кое-кто сейчас снова промахнётся с толкованием. – Чтобы я извинился за то, что свалил без извещения.       – Да нет же! Что же ты опять настолько мимо...       – Ким, я не могу тебе сегодня угождать. У меня всё сбоит. Отложи это всё, оставь меня.       Ким не уверен, звучит ли это Гарри или часть, ответственная у того за выдержку; он хочет достучаться до первого и одновременно не хочет испытывать вторую.       – Не надо мне угождать, Гарри, я хочу просто...       Он устало выдыхает, снова чувствуя, что его одного на Гарри не хватает. Того почему-то слишком много.       – Я принёс тебе ужин, – немного съезжает он с темы, рассчитывая выманить этим зверюгу из будки. Или хотя бы умаслить.       – Я не буду с тобой ужинать. Это будет катастрофа.       – Почему?       Гарри молчит, ёжась.       – Ладно, – Ким вздыхает, собирая остатки терпения в кучку. – Так что я натворил? Давай, рассказывай. Когда я закрывал тебе рот?       – Когда? – Гарри опять весь дёргается, переваливаясь на живот и хватаясь за простыню как за спасательный круг. Вкупе с общей волосатостью – движение похоже на звериное, не хватает только зубами пощёлкать. – Когда! Ты посмотри на него! Да каждый раз, как я открываю рот поговорить о том, что меня беспокоит, сразу начинается! «Не говори так», «не смей так говорить», «чтобы я больше этого не слышал»! – тот яростно всхрапывает, столь же яростно дрожа. – В последний раз что? Гарри о том, что времени мало – так Гарри сразу бы голову прочистить! Чтобы даже не заикался! А как Кима что-то беспокоит – Кима, конечно, надо выслушать и за ручку подержать, и поковырять ещё, чтобы договаривал. Гарри, может, тоже хочет, чтобы ему немного полегчало, нет?!       Тот несколько раз заглатывает воздуха и бессильно плюхается на кровать, отворачивая голову.       – Нет, давайте просто заткнём ему рот, – тихо бормочет выдохшийся Гарри, медленно, словно большой осьминог, подтягивая к себе конечности, чтобы снова свернуться в клубок. – Не треснет же. Потянется, он у нас безразмерный. Можно ещё с другой стороны напихать для симметрии.       Ким с беспокойством отправляет взгляд обнажающимся ногам, покрывало с которых утягивают на верхнюю часть тела; трусы на Гарри дают достаточный обзор для того, чтобы понимать, что к чему, так что отсутствие каких-либо следов его радует. Взамен приходит предположение о том, что тот весь день не встаёт и ничего не ест.       – Извини, – говорит он в первую очередь. – У тебя просто всегда очень беспокоящие темы, и...       – Конечно, дело во мне.       Ким умолкает, понимая, что Гарри то ли не хочет слышать объяснений, то ли воспринимает как перекладывание вины.       – Прости, Гарри. Я буду давать тебе выговориться.       Тот что-то неразборчиво шепчет. Ким лучше себя не ощущает.       – Есть что-нибудь ещё? – справляется он с намёком. – Я... немного чувствую, что есть что-то ещё. Что там было о... неинтересности?       – Я всегда с тобой тусуюсь.       – Да?.. – тормошит того Ким, ощущая, что пауза после этой фразы затягивается. – Мне очень приятно, что ты со мной... тусуешься.       – Конечно... только ты со мной нет. Я хожу с тобой везде, ты со мной не хочешь сходить, куда мне интересно.       – Ну... мне кажется, у нас достаточно общих интересов, – полувопросительно изрекает Ким, мысленно разбирая услышанное на кирпичики, чтобы найти скрытые. Гарри такие сразу видит – для того они словно просвечивают; ему нужно немного времени. – Ты извини, мне просто не нравится львиная доля криптозоологии, и в супранатуральное я не верю... и миниатюры всего подряд я уже давно перерос... бокс тоже мимо...       Когда он умолкает, Гарри продолжает молчать.       – Погоди, ты... хочешь сказать, что ты со мной ходишь куда-то, куда тебе неинтересно? – выводит он предположение. Гарри молчит как будто красноречивее. – Но это ты всегда меня приглашаешь...       Он осекается.       – Я часто зову тебя ужинать, – вырывается у него оправдание прежде, чем он успевает придержать язык.       – Да. За что я потом благодарю. И за помощь с уборкой, которую я канючу. И вербально тоже не забываю.       Тут Ким чувствует, что у него загораются уши: он уже не помнит, когда в последний раз благодарит за проведённое с ним время. Правду всё-таки говорят – к хорошему быстро привыкаешь...       – Но это мои проблемы, – зло выплёвывает Гарри. – Я знаю, что мои. Можешь не говорить. Я сам виноват.       – Так, это ещё почему?       Того шумно передёргивает, и он непроизвольно ожидает ещё одну смену тона. И оказывается прав.       – Это я могу любоваться тем, как ты в швейном на новый оверлок глазами блестишь, хоть я понятия не имею, в чём там разница, – глухо произносит Гарри; у Кима что-то заранее защемляет внутри. – Мне не жалко времени. Но твоего я, видимо, не стою. Недоста-точно я...       Голос ломается от обиды так, словно тот плачет, и в Киме вспыхивает паника: он не знает, что с этим делать и как взрослого мужчину успокаивать; самое близкое к успокоению он может посоветовать взять себя в руки и не позориться – что в текущей ситуации будет, как тот же Гарри выражается, катастрофа. Он только нащупывает того под покрывалом, пытаясь успокоить поглаживанием.       Гарри приглушённо всхлипывает.       – Ты за мной немного поухаживал, пока в постель не затащил, – продолжает тот. У Кима так припекает уши от стыда, что чуть дурно не становится, потому что он сразу понимает, о чём речь: для него-то это всё рутина. – А потом всё, только дразнишь бесконечно, потому что недостаточно тебе. Недостаточно твёрдый, недостаточно долго... я-то что сделаю...       Пристыженный Ким закрывает лицо ладонью. Он-то вводит правила касательно честности и прямого озвучивания проблем сразу, но он слишком слепой социально, чтобы рассмотреть, что по Гарри это так сильно бьёт. А взбрыкнуть и сказать что-либо поперёк тот, похоже, попросту боится.       – Прости меня, – тихо говорит он. – Я сразу превратил всё в рутину. Мне не следовало.       Гарри не отвечает и ещё какое-то время безвольно лежит, шмыгая носом, а потом снова пытается его спровадить:       – Если ты выяснил всё, что хотел – уходи. Я завтра к тебе подойду, извинюсь и позову куда-нибудь. Но сегодня уходи.       – Почему? Ты же только что говорил, что ты всегда куда-то...       – Потому что Вик прав, когда говорит, что я самоотверженный идиот! Потому что ближе никого больше нет. Вот и всё. Иди. Войдёт тебе всё обратно в твою рутину. Только в следующий раз, когда я предупрежу не приходить – не приходи.       – Так, нет, мы не будем вводить всё обратно в эту рутину, если у тебя накопительные эффекты такие, – решительно произносит Ким. Гарри то ли шмыгает носом, то ли фыркает, но звук в любом случае полон сомнения.       Затем в наступающей тишине урчит желудок. Тут Ким вооружается командирским тоном и (не без парочки крепких словец от усталости) сгоняет кое-кого с кровати поужинать. Всё принесённое достаётся Гарри, молча давящемуся едой и слезами – как будто плотину прорывает, ей-богу, – Ким только лепит себе парочку бутербродов из имеющихся в холодильнике продуктов, потому что ему самому кусок в горло не лезет. Просто складывает внутрь что-то, потому что так надо.       Потом Гарри заползает обратно в постель, не беспокоясь его присутствием (ключ, мол, имеешь, снаружи запрёшь), и взвывает, когда он усаживается на кровать и разувается.       – Ещё не всё?!       Забирающийся на кровать Ким роняет того в положение лёжа, прижимая к груди бедовую лохматую голову, в которой сегодня, похоже, слишком шумно и просто слишком плохо, и молча гладит по волосам, надеясь, что это хоть немного помогает. Гарри, во всяком случае, ощутимо расслабляется.       – Ты ещё что-то хочешь, – бухтит тот, на удивление правильно угадывая. Ким вздыхает, прикидывая, что в другое время честный ответ может не получить.       – Гарри... скажи мне одну вещь. Зачем ты вчера очки эти напялил, зная, что они с Викмаром делают? – он немного выжидает, но отвечать ему не торопятся, и он дожимает: – Только не говори, что это сугубо ради его реакции. Ради... – Ким медлит, теперь уже предполагая, что подразумеваемое им может обидеть.       – Почесать эго? – шипит Гарри, пытаясь отстраниться, но он опять крепко хватает того за голову, не позволяя. – Да! Это хотел услышать? Да, как подорожник на огнестрельное! Бесполезно, но что-то! Я тоже хочу кому-то очень нравиться! Хотя бы иногда!       Ким мягко шипит, заглаживая Гарри по голове и спине. Тоже примерно как подорожник, но тот перестаёт брыкаться.       – Он хотя бы что-то для тебя сделал взамен?       – Сделал, – бухтит Гарри. – Посидел со мной вчера, коньяка немного принёс, чтобы меня попустило, выслушал.       – Кусал-то зачем? – устало вопрошает Ким, колеблясь насчёт уточнения параллельных кусанию процессов.       – А ты послушай меня от и до. Сам начнёшь.       – Сзади, Гарри, – не выдерживает он. – Что он делал у тебя сзади? Я понимаю, мы с тобой не договаривались, что мы друг у друга одни безраздельно, но я всё-таки хочу знать.       – Пар мне стравливал, если хочешь знать. Чтобы я тут сегодня совсем на пену не изошёл.       – Это нездорово, Гарри. Нельзя так.       – Кому как... у него хоть лицо человеческое потом какое-то время.       Он устало протяжно выдыхает, понимая, что сейчас ему перечат чисто из вредности.       – Это у вас... частая практика?       Гарри фыркает.       – Я тебя прошу... ему тоже приедается. Это я у вас вечно восхищённый идиот. Только мне не судьба, чтобы такого перепало, видимо.       Киму думается, что Гарри чем-то похож на море у скалистых берегов. Волна слабее берега обхаживает безответно, сильнее – разбивается об них же. Точит, конечно, не зря поговорка есть... Но зрелище печальное.       – Ты вроде поспокойнее уже, – неловко меняет он тему. – У тебя... заканчивается?       – Силы у меня заканчиваются.       Какое-то время они оба молчат. Потом Гарри всего опять передёргивает, и Ким закидывает на того колено, обнимая всем, чем удаётся: у бедняги даже тело истерит.       – Надо что-то менять, Гарри. Так нельзя. Я тебе обещаю, я тебя буду выслушивать; говори со мной, если тебя что-то беспокоит. И не молчи, если что-то не нравится. Я не собираюсь разрывать отношения на первом же слове поперёк.       Тот с сомнением хмыкает.       – Это не то, что я хочу проверять.       – Не надо обесценивать мои обещания, – строго предупреждает Ким.       – Ладно, ладно, молчу... Ты домой собираешься?       – Нет. Я не могу оставить тебя одного в таком состоянии. Я за тебя переживаю.       Ему ничего не отвечают, но наконец обнимают в ответ.       Ко времени, когда начинает смеркаться, а воздух сменяется на ночной, чуть более свежий и прохладный, Гарри совсем успокаивается и засыпает, но Ким всё ещё не уходит, хоть в одиннадцать ещё спокойно можно дойти домой, – остаётся до раннего утра, не отступая от собственных решений. Ничего ему недавняя горечь не выводит из лёгких, оказывается...