Иной путь спасения Золушки

Электрофорез — По разбитым зеркалам

      Теплое утро проникло сквозь незакрывающий участок тюля со шторами в комнату и согрело мои голые лопатки, неприкрытые одеялом. Почти вся часть одеяла эгоистично принадлежала другой особе, лежащей своим ангельским личиком на моей ладони. Ее золотистые на свету кудряшки непослушно мешались и щекотали, а светлые ресницы слегка дрожали, скрывая за собой беспокойный сон. Я боялась даже шелохнуться, только бы не спугнуть...       Не спугнуть такую удачу, как спать на кровати вместе с ней.       Никогда бы не подумала, что буду дорожить именно тем, что меня до сих пор не прогнали, и я нагло позволяла себе разделять с ней постель до ее пробуждения. И то, что она такая милая лежит передо мной, уткнувшись лбом в мою руку, и сопит, каким-то образом делало меня ближе к ней. И если не телом, то немного душой? На самом деле в глубине этой самой души я совсем не хотела ее ненавидеть. Возможно, я хотела ее любить, но все чувства были отвергнуты, перевернуты, избиты, напуганы, и я обозлилась в ответ, забывая, каково это — ошущать искренний чистый трепет в присутствии понравившегося тебе человека. А теперь все настолько запутано, что я с ней жестко трахаюсь в отместку за все прожитое насилие.       Все опошлила и замарала. Сделала хуже, окрасив все в развратные краски.       У Золушки ведь были синонимы, верно? Замарашка, Пепеляшка, Пепелка, Корчага, Грязнушка. Точно, вот почему именно из меня сделали Золушку. Та, что испачкает даже самые отвратительные отношения, сделает еще грязнее, да так, что не отмыть, даже если появится Фея Крестная, исправляющая все по щелчку пальцев. У меня такой и отродясь не было.       С другой стороны, не запятнай я все еще большей аморальностью, никогда бы не выбралась из тирании и не попробовала на вкус перепихон с шикарной по внешности и сексуальному аппетиту женщиной. После такого ничья жизнь не будет прежней. Сейчас мне отчего-то верилось, что как раньше уже не будет, наши отношения изменились навсегда, безвозвратно, неотвратимо превращаясь в нечто новое. Это чувствовалось даже в пропажах мачехи на днях и ее внезапных приходах домой. Скорее всего все эти дни она тоже вела войну с собой и своими хотелками. Она пыталась смириться, но проиграла, как, впрочем, и я. На выигрыш это мало похоже.       — Где мой завтрак? — капризно пробормотала в полудреме мачеха, и я чуть грубо не прыснула. Нет уж, что-то осталось прежним. Зря думала, что сильно ее изменила.       Аккуратно вытаскивая руку, я вышла из постели в одних трусах и подобрала с пола свою футболку и шорты. Да уж, одеться мне сейчас особо не во что. Тут я вспомнила про ту самую пижаму, подаренную мне Антоном, но надетую один раз мачехой, и мысленно попросила у него прощения, что теперь со стыда прячу его подарок далеко за теми простынями, из которых я вила недавно веревки. Слава богу, что Антон так и не спросил про свой подарок, иначе несмотря на мою наружнюю невозмутимость, не знала бы, что сказать, и провалилась бы под землю. Мне нравилась его тактичность, но я этим пользовалась, а ведь совесть у меня имелась. Она, кстати, проснулась, когда я наткнулась на использованный и высохший в белесых выделениях, разрядившийся вибратор. До этого я напридумывала много плохого про мачеху, однако, теперь понимала, что презервативы на него надевались, потому что ленивая задница мачехи не хотела ничего мыть после бурных ночей онанизма, а вот мне приходилось делать это после каждого нашего раза. Вздыхая, я обмыла вибратор с мылом и вернула его обратно, на законное место под подушкой, после быстро на цыпочках вышла готовить завтрак, пока у меня его не начали спрашивать в более грозной форме.       Открыла полный продуктов холодильник, вытащила яйца, майонез с кетчупом, хлебушек, колбаску, зелень и другие нужные ингредиенты, принялась делать тонкий слой яичницы из двух смешанных в миске яиц, на который сверху положила два мучных кусочка. Как только все схватилось, поровнее опередила границы золотистой яичницы лопаткой вдоль корки хлеба и отправила на тарелку. После добавила соус из майонеза и кетчупа, не забыла на той же сковороде поджарить колбаску, сделав четыре надреза по краям, и добавить к еще не остывшему хлебу с яичницей. Готовила как по рецепту, увиденному вживую у Антона, когда кратковременно жила с ним. Гордая тщательной готовкой, я выманила сонную мачеху из комнаты аппетитным запахом и предложила ей на тарелке мое исскуство. Только пусть попробует отказаться это съесть!       Она достала свой телефон, снова утопая в скролинге ленты с неизвестными красивыми людьми, а другой рукой взяла сэндвич и, понемногу жуя и откусывая, все съела. Ни одного скандала. Ни одного едкого слова. Я пораженно хлопала глазами, потеряв дар речи и ища подвох.       — Что? — мачеха оглянулась на меня, пожимая плечами и возвращаясь обратно к телефону. — Всегда бы так.       Если бы я могла, то покраснела бы до кончиков ушей. Вместо смущения я молча подала ей горячий кофе с молоком и двумя ложками сахара, продолжая удовлетворять ее когда-то высказанные насчет завтраков претензии ко мне. На кофе в этот раз она тоже не жаловалась, и мне не верилось, что такое спокойное утро в присутствии мачехи вообще возможно.       — Ты умеешь быть нормальной? — недоумевающе спрашивала я ее и себя. Ей такой вопрос не вкатил.       — Чо? — наехала она, отложив телефон на поверхность стола. Ох нет, сейчас начнется...       — Я имею в виду, — поспешила оправдаться я, — неужели тебя возможно удовлетворить до такой степени, чтобы ты перестала так плохо ко мне относиться? Я думала, ненавидеть меня заложено в тебе природой.       Она хмыкнула.       — Кто сказал, что я перестала тебя ненавидеть?       — Только не нужно мне доказывать обратное. Или ты спишь с каждым, от кого тебя воротит?       — Слышь, — мачеха поморщила свой носик. — Ты своими вопросами сейчас очень заебываешь. Тебя нихуя не касается то, с кем я трахаюсь, когда, как и при каких обстоятельствах.       — Касается. Я теперь тоже с тобой трахаюсь и не хочу подхватить какую-то заразу.       — Это чо за намеки такие?! Ты сейчас у меня получишь!       — Прекрати с ними встречаться, — выпалила я, вскочив и наклонившись к мачехе, упершись руками в стол. Она опешила, но я продолжила свое намерение. — Пожалуйста.       Было ли это порывом ревности или нет, я не знаю. Мачеха на мое желание фыркнула, откинувшись на жестком стуле назад, собирая руки на привлекательной груди и перекрещивая ножки. Так как на ней была лишь свободная футболка, то она немного задралась. Ее свободнолюбивые кудряшки были зажаты между спиной и стулом. Смотря на меня высокомерно, мачеха решала, говорить со мной как обычно или снизойти, как богиня до простого народа, и все разъяснить. Впервые при мне она выбрала второй вариант.       — Раскудахталась она тут. Ты правда глупая и ничего не понимаешь? Как будто мне от такой жизни в кайф, ага, да, сука, конечно. Ты же трахала мое идеальное тело. Ты не думала, что оно достойно большего, чем все это дерьмо с моими потугами заработать нам денег и жить в тесной конуре с несносной девчонкой, что смотрит либо с похотью, либо с осуждением? У меня до тебя была идеальная жизнь, и все, чего бы я не пожелала. Я даже не работала ни денечка. У меня был свой визажист, массажист и менеджер, еда от пятизвездочных поваров всего мира, и каждую неделю я светилась на форумах с твоим папашей в новых дорогих и модных по последнему писку платьях, а каждые два месяца видела блестящее лазурное чистое море с золотистым песком заграницей. Ты бы тоже ненавидела того, из-за кого бы потеряла хорошую жизнь.       — Тогда ты должна ненавидеть отца, а не меня.       — А кто его дочь, м?! — она допила свой кофе, прожигая меня злобой от того, что я не допираю до ее домыслов. — Я заперта здесь именно потому, что у него есть дочь и по его хотению должна торчать с тобой тут до лета.       — Это было условием развода? — начала догадываться я, и получила злополучное «да». Новость не то, что не обрадовала, а сделала только хуже. Я мрачно присела обратно за стол.       — Все равно не могу принять, как ты погано ко мне относилась все это время. То, что ты лишилась своего богатства, явно не моя вина, да и здесь не настолько хуево, чтобы отзываться о моем доме так скверно. Как по мне, тут намного лучше жить. Не понимаю, как можно тащиться от всей этой удушающей роскоши.       — Ты долбанулась головой? Полоумная. Это место лучше того обустроенного особняка, в котором я жила? Серьезно?       — Да.       — Хах, я бы посмотрела на то, как ты наслаждаешься здесь жизнью в одиночку без моей помощи, чтобы заявлять такое.       Как всегда бьет по больному. Но я не собиралась так просто сдаваться.       — Может одна я и не сильно справляюсь, но иногда ты так жестока, что, думается, с тобой я справляюсь еще хуже. И это при том, что я слушала тебя почти два месяца, но тебе так и не понравилось. Попробуем тогда жить по-моему?       — Ишь ты, как заговорила, — она отвернула голову, все-таки раздумывая мое предложение. — И как это, по-твоему?       Отлично, она заинтересовалась, хоть и совсем немного. Но зато у меня будет шанс, которым я обязательно воспользуюсь. Может и не зря я несколько ночей подряд удовлетворяла эту красивую стерву.       — Как насчет того, чтобы мы просто спокойно часик погуляли на улице?       — Так себе идея.       — Не попробуешь, не узнаешь.       Мы поиграли в переглядки почти минуту, после чего она заявила:       — Доказать, как глубоко ты ошибаешься будет легче легкого. Одевайся, через двадцать минут мы выходим.       Мачеха ушла в свою комнату краситься, а я по привычке послушалась ее и после перекуса обратилась к комоду со своими вещами. У. Меня. Будет. С ней. Прогулка. Почти что свидание. Я так была взволнована, что не знала, во что одеться. Впрочем, такая проблема была не только у меня: как только мачеха вышла из комнаты накрашенной и еще более красивой, она боросила кучу вещей на диван и стала примерять каждый наряд по очереди напротив разбитого зеркала. Из-за трещин немного ломалась общая картинка, но эта женщина умудрялась любоваться собой и долго выбирать одежду, то откидывая кудри назад, то возвращая их на плечи и грудь. Выбрав облегающую юбку и шелковую блузку, она накинула на себя дорогой плащ бежевого цвета и нацепила солнцезащитные очки, оборачиваясь и безмолвно спрашивая одними изогнутыми бровями, где я и почему до сих пор не одета. И зачем же она всегда так наряжается перед выходом, даже на простую прогулку? Мне ведь потом все приходится убирать.       — Могла бы так сильно не стараться, — ответила я, надев простые джинсы и кофту, а сверху накинула пальто, когда подошла к мачехе в коридоре. Та уже открывала дверь своим ключом.       — Пошевеливайся, я хочу курить.       На улице ее пальцы с кровавым маникюром взялись за тонкие женские сигареты, и мачеха прикурила от простой зажигалки, недовольная, что даже тут ее ущемляют в роскоши и у нее нет ее любимых зажигалок, как раньше. Несмотря на то, что сигаретный запах сам по себе являлся противным, так еще и смешивался с чем-то сладким и едким, отчего меня тошнило. Видимо, сигареты тоже были дешевыми. Затянувшись пару раз у лестницы, она бросила окурок под туфли и раздвила его носком.       — Ну, давай. Веди, — приказала она, и я повела ее к ближайшему пункту назначения. К городскому пруду.       Добрались мы туда, не разговаривая, под стук ее высоких каблуков по тротуару. Обувь делала ее выше, но не настолько, чтобы обогнать меня по росту, тем более что у моих кроссовок тоже была немаленькая подошва. Я видела, как многие оборачивались на нее, на ореол по-дьявольски притягательной внешности, и чувствовала себя странным образом. Я одновременно и восхищалась, что иду рядом с красоткой, и завидывала, что в отличие от меня эти люди ее не боятся, а интересуются и хотят подойти познакомиться, и еще ревновала, что моя мачеха привлекает так много внимания. Благо с моей отпугивающей внешностью никто так и не осмелился к нам подойти. Значит, вот в чем секрет этой антикрасоты?       — Я не люблю прогулки, потому что люди постоянно влезают и спрашивают мой номер, — вдруг заговорила она, когда мы подошли к сверкающему своей гладью пруду. — Но ты, как страшила, оказалась очень полезна и всех перепугала. Я, типо, должна была заметить это и быть благодарна? Пф.       — Не знаю, но рассуждаешь так, якобы ты местная Красавица, а я Чудовище.       — Разве нет?       — Нет, у нас другая сказка.       — Какая, нахуй, сказка? В какой детской истории падчерица имеет собственную мачеху?       Действительно, в какой?       Стоя с ней у местного водоема и вдыхая еле слышный аромат тины, я вдруг зацепилась взглядом за белых птиц над водой. Вдохновение пришло сразу, как только я понаблюдала за ними несколько секунд, и мое желание сказать об этом не заставило себя ждать.       — Мы как две чайки.       — Что бл?..       — Ну вон те, над прудом, видишь? Летят в одном направлении и орут друг на друга.       — Одна другую преследует, вот и орут.       — Хах, вот как? И кто же из нас преследователь?       Меня одарили многозначительным раздраженным взглядом. Потом внезапно мачехе позвонили, и взгляд пропал, перемещаясь в сторону блестящего солнечными бликами пруда. Она отошла к ограждению, сексуально оперелась на него, выставив напоказ зад, очерчиваемый плащом, и ответила на звонок, говоря спокойным и ровным тоном. Зная, что с мужиками она обычно заигрывает и делает голос выше (исключение — мой отец, на него она в последнее время злобно орет), а со мной обращается, словно прославленный гопник, ловящий тебя и грабящий у подъезда, я удивилась тому, что совершенно обычный разговор ей тоже не претит. Мне даже стало интересно, и я решилась у нее спросить после загадочного звонка, кто это был.       — Подруга, — сразу ответила мачеха, и фыркнула на мое недоумение. — Да, у меня есть подруга, в отличие от тебя. И не смотри на меня так, бесишь.       — Как она вообще тебя терпит? Сколько в ней выдержки? Мне уже ее жаль.       Она закатила свои прекрасные подведенные глаза, не желая продолжать этот разговор, и мне пришлось подчиниться, чтобы не достать еще больше.       Уговор был прогулять целый час, а прошло только пятнадцать минут, потому мы прошли дальше к лесопосадке. Ей было совсем неинтересно дышать соснами, а мне хотелось вдыхать свежесть всей полной грудью и понемногу расслабляться. Солнце скрывалось за высокими ветвями, проникая лишь частично, но все равно радовало своим небольшим присутствием. Я вдохновилась прекрасным апрельским деньком, как вдруг издался звук пришедшего уведомления на мой телефон. Мне написал мой Принц.       — Он был таким надоедливым, что мне пришлось выключить на твоем телефоне звук, — вдруг заявила мачеха, бесстыдно наклоняясь и читая переписку с моим другом. Она имела в виду тот момент, когда забрала мой телефон? Она читала все, что он мне пишет?! Это ей должно быть стыдно, а не мне!       — Хоть у меня и нет подруги, но зато есть верный и хороший друг. Это-то ты должна была понять.       — Похоже надо продолжить твой домашний арест.       — Ага, попробуй, — спокойно отреагировала я и ответила согласием на предложение Антона встретиться сегодня вечером. Если снова запрут — сбегу через балкон, тем более, что руки у меня почти зажили.       Мачехе не понравился мой ответ, но она ничего не сказала, выражая молчаливое недовольство. Я могла бы заподозрить ее в чем-то, если бы не мое поднятое настроение, которое поднималось еще выше от осознания, что я ее этим очень бешу. То была месть за ее поганое поведение по отношению ко мне.       Аки проигравшая в этом раунде мачеха реиировалась, отошла купить себе кофе, вернулась с ним, отпила два глоточка, сказала, что это говно и хотела впихнуть его мне. Я, не ожидая подвоха, сказала, что не буду пить это говно, отчего та психанула и вылила содержимое стакана прямо на мое пальто. Ахнули даже мимо проходящие люди. Я стояла в ахуе.       — Блять! Какого хуя ты творишь?!       — Раздражает, я хочу домой.       — Иди в пизду!       Ошарашенная и расстроенная я грубо взяла мачеху за локоть и потащила из лесопосадки домой. Та отдернула руку и победно усмехнулась, чинно следуя за моими гневными шагами. У меня просто не хватает слов. Мое единственное, сука, пальто! Надо срочно отмыть это страшное пятно дома. Но как я потом буду гулять с Антоном?! Черт! Я написала ему, что у меня случился форс-мажор и пока встретиться не получится, извинилась. На что тот понимающе откликнулся, посочувствовал, пожелал удачно справиться со всеми проблемами и сказал, что всегда готов помочь, чем сможет. Для меня, лишившейся отличного окончания прогулки, это было так трогательно, что я проморгала все слезинки, накопившееся в уголках глаз. Черта с два я покажу мачехе, будто это она довела меня до слез.       Когда мы добрались до дома, я первым делом сняла пальто и отправилась в ванную. Долго мучалась над пятном, проклиная свою подлую мачеху, которая почти все делает нарочно, дабы испортить мне жизнь. Терла, терла, да так усердно, словно тру ее лицо об асфальт. Чтоб эту мачеху! Случись такое с ее драгоценным плащом, она бы и мокрого места от меня бы не оставила. Собрав всю ненависть воедино, я вырвалась из ванной комнаты к хитроулыбчивой женщине, накручивающая на свой пальчик с ноготочком кудрявый локон. Она самодовольно заговорила:       — Вижу, тебе не пошла на пользу прогулка? Какая жалость, я победила.       — Засунь свою победу куда подальше, потому что я не проиграла, — парировала грозно я, развешивая пальто на сушку. — Ты весьма удовлетворена, не так ли?!       — О, ну если каждую прогулку я смогу над тобой так издеваться, почему бы и нет.       — Проклятая сука.       — Придумай что по-новее, пока будешь готовить нам обед, — отмахнулась она и вышла покурить на балкон. Я последовала за ней, в попытках отобрать у нее зажигалку.       — Руки убрала!       — Я не буду ничего готовить.       — Будешь. Как миленькая.       — Да ни за что!       На моих протестах меня притянули к мягким пухленьким губам, оставляющим розовый блеск на моем рту. После внезапного поцелуя, от которого окатило всю горячей волной возбужденного смущения, меня втолкнули обратно в квартиру с усмешкой:       — Я же сказала, что будешь, — и закрыли передо мной стеклянную дверь.       «Да ебанный рот. Терпеть твои методы не могу!» — подумала я, вспоминая незабываемые прикосновения к губам, и все же подчинилась необычному авансу, выданному неожиданным способом. Что ж, по крайней мере это уже не угрозы и не шлепки. А точно ли я смогла вырваться из-под ее тирании? Или это меня приручили...       На обед приготовила индейку с рисом, овощами и консервированной кукурузой, на что не получила ни единого комментария. Увлекшаяся телефоном, мачеха собралась и куда-то ушла. Закрыть дверь — не закрыла, но мне все равно было не в чем выйти — на улице было по-весеннему холодно без верхней одежды. На мое крайнее удивление она положила парочку тысяч на комод, бросив напоследок, чтобы я что-то заказала на ужин. Я понадеялась, что та вернется к вечеру, все подготовила, приняла заказ у курьера и заплатила, разложив роллы красиво в большую тарелку. Но мачехи ни слуху ни духу уже который час, так что я поела сама. Было вкусно, дорого и богато, (никогда не заказывала настолько большой сет роллов), но одновременно с этим пресно от того, что не с кем было разде лить трапезу. Думала об этом, и пялилась в потолок, располагаясь на диване. Все же роскошь — это не для меня.       Я скучающе посмотрела рекомендованный сериал Антоном на телефоне и ждала прихода мачехи. Ее не было дома так долго, что когда вся квартира потемнела, я не стала включать свет, а забралась в постель и укрылась одеялом, одиноко обнимая колени руками. Чем дольше отстутствовал ее дух в этом доме, тем больше дискомфортный жучок внутри прогрызал себе пути по моим органам, вынуждая мучится и тосковать. Иногда в животе роились бабочки от волнения и испытываемых мною чувств, и я безуспешно старалась их подавить. Лишь чаще вздыхала. Мне же лучше, когда она не дома, отчего я так по ней скучаю?!       Нет, я не могу, я же запретила себе в нее влюбляться.       Насильно настроив себя на одиночный сон, я почти уснула, но совсем поздно ночью она вернулась в постель, уставшая и бесцеремонная, раскидала вещи, спотыкаясь о них же в темноте. Взаолновав меня и откинув мой сон за три девять земель, мачеха сбросила лифчик и легла под одеяло, совсем не замечая меня. Я замерла, прислушалась, дождалась, пока та не начнет сопеть громче. Потом я аккуратно приблизилась и обняла ее со спины, такую мягкую и теплую, уткнувшись в приятнопахнущие кудряшки. Я не обнаружила ни грамма сопротивления, и то так осчастливило меня, что я позабыла о любом сдерживании. Уже было не скрыть и не соврать перед собой, как она нравилась мне, но это и было самым горестным в моем случае. Мы не можем быть вместе ни при каком раскладе. Так что мне просто необходимо обнимать ее в постели по ночам и заглушать этим свою душевную боль, чтобы выжить хоть как-то и пока что горько не плакать. А потом придет лето и мачеха сама уйдет.       Вот тогда у меня и будет: «И жили они долго и счастливо».