Ему восемнадцать!

Стрелки часов показывали 18:30, когда Джисон, накинув куртку, уже собирался выйти из дома. Полгода. Ровно столько времени он был тайно влюблён в Минхо, и вот сегодня наконец-то осмелился и позвал его на ужин. В кармане лежали деньги — он ведь пригласил, нужно платить. Хотя «взял» — слишком громкое слово. Скорее, украл у отца. Да и какая разница? Отец всё равно пропьёт всё до последней копейки. В этом доме деньги никогда не задерживались. Мамы не было уже два года. Она умерла от пьянки, оставив Джисона наедине с отцом, который бухал каждый день. Джисон давно перестал задаваться вопросом, где тот берёт деньги на выпивку; главное было — пережить ещё один вечер без скандала. Жили они бедно, в обшарпанном доме, где пахло сыростью и дешёвым табаком. Поэтому Джисон почти всё время старался находиться в доме семьи Чонина. Там всегда было тепло, пахло свежей выпечкой, а родители Чонина и Минхо относились к нему как к родному, не задавая лишних вопросов о его синяках и вечно голодном взгляде. Это место было его единственным убежищем от серой и жестокой реальности. Именно оттуда, из этого бесконечного кошмара, и росли его панические атаки. Они преследовали Джисона уже лет пять, но если раньше это были редкие, хоть и острые приступы, то последние два года они наваливались чуть ли не каждый день. В последнее время ему казалось, что он живёт в постоянном ожидании этого ледяного, парализующего ужаса, который мог накрыть в любой момент — в душном классе, на шумной улице или вот как сейчас, когда он просто пытался выйти за порог. Только Джисон собрался переступить порог, даже не успел подумать «Блин, ну почему именно сейчас?» — как его накрыло. Волна жара ударила в лицо, сердце принялось молотить по рёбрам с такой силой, будто рвалось на свободу. Воздух вдруг стал густым, как кисель, его невозможно было вдохнуть. Звон в ушах заглушил все звуки мира, оставив только гул собственной паники. Он схватился за косяк, пальцы впились в облезлую краску, а мир поплыл и закрутился в опасном, тошнотворном танце. И тут, будто сквозь плотную вату, пробился знакомый, ненавистный голос. С кухни, где вечно пахло перегаром и тоской. «Опять ты ноешь, заебал уже!» — прохрипел отец. Его фигура, расплывчатая в дверном проёме, казалась огромной и угрожающей тенью. «Куда это ты принарядился? Деньги нашёл, что ли? Или опять у тех богатеньких своих подъедаешь?» Каждое слово было как удар тупым ножом, вонзающийся прямо в солнечное сплетение, выбивая и без того скудный воздух. Джисон не помнил, как добрался под крики своего отца до своей спальни. Помнил только скрип половиц под ногами, будто они стонали вместе с ним, и бешеный стук в висках, заглушавший всё остальное. Он рухнул на кровать, свернулся калачиком — маленьким, твёрдым, как орешек, который не по зубам даже этому дому-чудовищу. «Я опоздал», — монотонно стучала одна мысль в такт сердцу. «Тот сказал не опаздывать». Минхо, с его идеальным чувством времени и лёгкой, почти незаметной улыбкой в уголках губ, когда всё идёт по плану. Джисон уже видел, как эта улыбка гаснет, сменится лёгким недоумением, а потом — пониманием. Пониманием того, что с Джисоном опять «что-то не так». Самая страшная штука на свете. Лежал он так, наверное, минут двадцать, а может, целую вечность — время в его комнате текло по особым, унылым законам.  Слёзы были не о Минхо, не об испорченном вечере — они были о том, что он снова проиграл. Проиграл своей собственной голове, этому проклятому механизму, который включал сирену в самый неподходящий момент. «Минхо никогда не поймёт», — пульсировало в висках. «Он идеальный, у него всё есть, а я — кусок дерьма из дырявого дома». Паника отступила, оставив после себя знакомое, липкое чувство стыда и абсолютную, кристальную пустоту в груди. Внизу отец орал что-то невнятное, бил кулаком по столу, грохотала посуда — обычный вечерний сеанс симфонии для одного инструмента под названием «алкогольная ярость». Потом вдруг стих. Не постепенно, а резко, будто его выключили. Наверное, уснул, рухнув на засаленный кухонный диван. В этой тишине, звенящей и неловкой, собственные всхлипы звучали уже как неприличный перебор. Тишина повисла в доме, но она была не мирной, а злой, набухшей, как грозовая туча. Вдруг дверь его комнаты вздрогнула от короткого, настойчивого стука. Сердце Джисона пропустило удар, а потом принялось колотиться с новой силой — но уже не от паники, а от ледяного ужаса. Он никогда никого не приводил сюда. Никогда. Комната была его крепостью, но крепостью, которую он прятал ото всех. Сквозь всхлипы он выдавил: «Кто там?» — и замер, услышав ответ. Голос, от которого внутри разлилось что-то теплое, нежное и отчаянно до боли родное. «Это я. Минхо. Открой, Джисон-а». Джисон вскочил с кровати, будто его окатили ледяной водой. В голове все смешалось: стыд, удивление, дикая радость и острое желание провалиться сквозь пол. Первая его мысль была — загородить дверь своей спиной, умереть на месте, чтобы тот не увидел эту облезлую комнату, этот рваный линолеум и трещины на потолке. Но пальцы уже сами, предательски, повернули замок. Щелчок — и на пороге стоял Минхо. Не в своей идеально выглаженной рубашке, а в простом свитере и с небольшим пакетом в руках. Минхо смотрел не на стены, не на ободранные обои — его глаза смотрели только на Джисона. — Ты не пришел, — сказал Минхо спокойно, но в голосе чувствовалась странная, дрожащая мягкость. — Я прождал полчаса. — Ты… ты чего здесь? — голос Джисона сел, превратившись в хриплый шёпот. Он всё ещё стоял в дверях, щупальцами стыда сжимая горло. — Как ты… откуда ты знаешь, где я живу? Минхо не ответил сразу. Он шагнул внутрь, и комната Джисона стала ещё меньше, ещё теснее, будто стены решили сойтись и задушить их обоих. Но Минхо, кажется, этого не замечал. Он поставил пакет на шаткий письменный стол, рядом с засохшей ручкой и стопкой потрёпанных тетрадей, и только потом повернулся. — Чонин показал. Ну, то есть я спросил, куда ты мог пойти, и он сказал, что ты обычно торчишь у нас дома, а если тебя там нет, значит, ты у себя. Я решил проверить, — Минхо пожал плечами, будто вломиться в чужой адрес было самым обычным делом. Он замолчал, провёл рукой по волосам, выдохнул. — Слушай, я не знаю, что здесь произошло. И не спрашиваю. Но я принёс ужин. Потому что, блин, ты меня пригласил, и я буду последним мудаком, если позволю тебе отмазаться. Джисон открыл рот, чтобы возразить, но Минхо уже разворачивал пакет, и запах горячего мяса и соуса ударил в нос. Тот самый запах из кафешки, где они должны были сидеть. Джисон почувствовал, как желудок предательски сжался от голода — он не ел с утра, потому что деньги в кармане были не его, а совесть грызла даже украденные купюры. — Это безумие, — выдохнул Джисон, прислонившись спиной к стене. — Ты серьёзно пришёл ко мне домой, чтобы… покормить меня? — Ага. И ещё чтобы сказать тебе кое-что, — Минхо вытащил два пластиковых контейнера, поставил их рядом, нашёл пластиковые вилки в пакете и только потом поднял глаза. Взгляд у него был странный — не строгий, не осуждающий. Какой-то тёплый, что ли. С лёгкой усмешкой в уголках губ. — Ты знаешь, что я терпеть не могу, когда люди строят из себя крутых? Особенно те, кто от природы не крутой. Это выглядит как дешёвый цирк. А ты, Джисон, когда не несёшь фигню и не пытаешься быть тем, кем не являешься, — ты классный. Ты тихий, спокойный, и это работает. Это твоё. Не надо быть альфа-самцом, чтобы заслужить уважение. Или чтобы мне нравиться. Джисон замер. Слова падали в тишину комнаты, и каждое отдавалось где-то глубоко внутри — там, где час назад выла паника. Он не знал, что ответить. Язык присох к нёбу, а в глазах защипало от новой, но совсем другой волны. Не стыдной. Какой-то чистой. Минхо фыркнул и мягко толкнул один контейнер в сторону Джисона. — Давай, жри. А то остынет. И не смотри на меня так, будто я пришелец. Я просто пришёл, потому что хотел. А теперь сядь уже, а то у меня шея заболит смотреть на тебя сверху вниз. Джисон, всё ещё не веря до конца, сполз по стене на пол, прямо на старый ковёр с вытертым ворсом. Минхо сел напротив, скрестив ноги, и протянул ему вилку. Они ели молча, но молчание это было другое — не то давящее, с кухни, где спал отец, а лёгкое, уютное, как одеяло. Джисон жевал горячий рис с говядиной и чувствовал, как внутри потихоньку оттаивает что-то, что он считал замёрзшим навсегда. — И ещё, — добавил Минхо, прожевав кусок и глядя куда-то в стену, будто размышлял вслух. — Если у тебя опять случится приступ или просто будет хреново, ты можешь не идти на ужин, не изображать, что всё норм. Просто напиши мне: «Минхо, я в жопе». И я приду. С едой. Без лишних вопросов. Договорились? Джисон опустил голову, спрятав лицо в сгибе локтя, потому что слёзы — глупые, горячие — всё-таки покатились. Но впервые за долгое время это были не слёзы поражения. Джисон шмыгнул носом, пытаясь незаметно вытереть щеку о плечо, но Минхо, конечно, всё заметил. И, конечно, ничего не сказал — только хмыкнул себе под нос и продолжил жевать свой рис с таким видом, будто это самое важное событие недели. Джисон сидел на полу, сжимая в руках пластиковую вилку, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и странное, похожее на надежду. — Ой, может, посмотрим что-нибудь? — выпалил Джисон, сам не ожидая от себя такой смелости. Голос ещё хрипел после слёз, но в нём уже прорезалась та знакомая, живая искорка, которую Минхо так любил. — Чонин мне ноут подарил. Старый, но работает. Я тебе щас покажу, там даже фильмы закачаны. — Он вскочил, подхватил с подоконника потрёпанный ноутбук, поставил его на пол между ними и, не глядя на Минхо, добавил: — Я выйду на минутку, в туалет. Ты пока выбери что-нибудь сам, ладно? Я доверяю твоему вкусу. — И вылетел из комнаты быстрее, чем Минхо успел сказать хоть слово. Минхо остался один. Он проводил взглядом закрывшуюся дверь, усмехнулся и щёлкнул тачпадом. Экран ожил, высветив рабочий стол с файлами. «Ну, давай посмотрим, что там у тебя, Хан Джисон», — пробормотал он, открывая папку с названием «Разное». Внутри были стандартные папки — «Фильмы», «Музыка», «Учёба». Минхо лениво кликнул на «Фильмы», ожидая увидеть «Звёздные войны» или какой-нибудь корейский ромком. Вместо этого папка молниеносно развернулась, и на фоне иконок мелькнуло превью видео с названием, от которого у Минхо брови взлетели к самым корням волос. Он замер. Палец застыл над тачпадом. А потом — случайно, чисто рефлекторно — он ткнул не туда, и на весь экран развернулось то самое видео. Громкие, откровенные стоны мужских голосов ворвались в тишину комнаты, и на экране двое парней занимались именно тем, о чём Минхо в свои двадцать три уже имел вполне конкретное представление. Джисон зашёл в комнату ровно в тот момент, когда динамики ноутбука выдавали особенно выразительный финальный аккорд. Он замер в дверях, и мир остановился. Минхо сидел, как статуя, с побелевшим лицом, уставившись в экран, с которого на него смотрели два абсолютно голых мужика в самой что ни на есть неприличной позе. Джисон почувствовал, как кровь прилила к лицу, заливая шею и уши огнём. «Это… это не моё! Это Чонин скачал! — заорал он, бросаясь к ноутбуку, но споткнулся о рюкзак и рухнул прямо на колени перед Минхо. — Клянусь, я не смотрел это! Он мне подложил! Свинья! Я его убью!» Минхо, на удивление, не дёрнулся. Он медленно повернул голову, посмотрел на раскрасневшегося, растрёпанного Джисона, который сидел на коленях, как нашкодивший щенок, и вдруг расхохотался. Громко, заливисто, искренне, до слёз. — Господи, Джисон, ты бы видел своё лицо! — выдавил Минхо, хватаясь за живот. — Ты красный, как тот соус из контейнера! Расслабься, я не подумаю, что ты извращенец. Ну, или подумаю, но самую малость. — Он отсмеялся, вытер слезу и уже спокойнее добавил, глядя прямо в глаза Джисону: — Слушай. Я не против. Вообще. Если что. — И, не дав Джисону вставить ни слова, ткнул пальцем в экран: А вот это вот, кстати, интересный ракурс. Надо запомнить. Джисон сидел на коленях, чувствуя, как горячая волна ударяет снизу вверх, от живота к горлу, а потом — концентрируется в одном, самом неудобном месте. Он опустил взгляд, и ужас сковал его позвоночник ледяными пальцами: джинсы, которые ещё минуту назад сидели идеально, теперь предательски натянулись в области ширинки. «Только не сейчас, только не сейчас, только не сейча-а-ас», — мысленно завопил он, но организм, словно издеваясь, решил, что восемнадцать лет — идеальный возраст для того, чтобы устроить публичную демонстрацию собственных гормонов. Проклятое видео всё ещё висело на паузе, и два мужика застыли в самой красноречивой позе, будто специально дразнили Джисона с экрана. Он дёрнулся, чтобы захлопнуть крышку, но Минхо всё ещё держал его за руку, и этот контакт — тёплая, уверенная ладонь старшего — только усугублял ситуацию. — Выключи, пожалуйста. Пожалуйста, Минхо, выключи это, — выдохнул Джисон, и голос его дрогнул, сорвавшись на жалобный полуписк. Он не смотрел на Минхо, уставившись в пол, чтобы тот не заметил, как расширились его зрачки и как тяжело заходила грудь. Минхо, который секунду назад хохотал вдруг замолк. Он перевёл взгляд с экрана на Джисона, задержался на его лице, потом медленно, почти лениво, скользнул глазами ниже — туда, где джинсы Джисона натянулись особенно отчаянно. Тишина повисла в комнате такая густая, что её можно было резать ножом. Минхо приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не насмешка, а скорее изумлённое любопытство. Он молча протянул руку и захлопнул крышку ноутбука. Звук щелчка прозвучал как выстрел, разорвавший напряжение. Минхо откинулся назад, упёршись ладонями в пол, и снова засмеялся — но теперь в его смехе звучали тёплые, почти ласковые нотки, будто он нашёл бездомного котёнка и теперь решал, стоит ли забирать домой. Он склонил голову набок, рассматривая Джисона, который так и сидел на коленях, вцепившись пальцами в собственные бёдра, и выглядел при этом так, словно готов был провалиться сквозь бетонный пол прямо в подвал, а лучше — в ядро планеты. Джисон открыл рот, чтобы снова начать оправдываться, но Минхо перебил его, щёлкнув пальцами перед его носом: — Окей, слушай сюда, мелкий. Ты сейчас встанешь, пойдёшь в душ и сделаешь то, что твой организм так настойчиво просит уже последние пять минут, — сказал Минхо с абсолютно невозмутимым лицом, будто обсуждал погоду или список покупок. — Потому что, честно говоря, я слегка опасаюсь оставаться с тобой в одной комнате, пока ты в таком состоянии. Ты же сам с утра обещал, что трахнешь меня, не хотелось бы, чтобы твои слова стали явлю. Джисон дёрнулся так, будто его окатили ледяной водой, и залился краской ещё гуще — теперь уже не только лицо и уши, но и шея, и ключицы, выглядывающие из растянутого ворота футболки, приобрели оттенок спелого помидора. Он попытался что-то возразить, но из горла вырвался только сдавленный хрип, похожий на звук, который издаёт перегретый чайник. Минхо тем временем поднялся с пола с грацией кота, потянулся, хрустнув позвонками, и картинно указал рукой в сторону двери, ведущей в крошечную совмещённую ванную. — Давай-давай, не тяни резину. А то я сейчас сам тебя туда отведу за шкирку, как того непослушного щенка, который нагадил посреди гостиной, — хмыкнул Минхо, и в его голосе мелькнула опасная игривость. — Имей в виду, времени у тебя — пятнадцать минут. Потом я захожу, выключаю воду и вытаскиваю тебя за мокрое ухо. Мы ещё не закончили наш киновечер, и я, между прочим, настроился на просмотр того самого видео, но уже вместе с тобой и с комментариями. Джисон вскочил с пола так резко, что чуть не опрокинул ноутбук, Джисон рванул к двери, но на пороге замер. Адреналин пульсировал в висках, смешиваясь с чем-то совершенно идиотским — смелостью, которая просыпается только когда мозг уже отключился, а язык живёт своей жизнью. Не оборачиваясь, он бросил в пустоту комнаты едва слышное, почти нечленораздельное: «Мог бы и сам отсасать, раз такой умный…» — и попытался исчезнуть в коридоре, пока слова не долетели до адресата. Но Минхо услышал. Он всегда слышал то, что нужно, с хирургической точностью. Тёплая, но стальная хватка пальцев сомкнулась на запястье Джисона, дёрнув его обратно в комнату с такой силой, что тот врезался спиной в дверной косяк. Минхо навис над ним, уперевшись ладонью в стену рядом с головой младшего, и в его глазах плясали черти — не злые, но опасные, как разряды статического электричества. Наклонившись к самому уху Джисона, он выдохнул, почти касаясь губами горящего хряща: «Прости, я, кажется, ослышался. Повтори-ка, что именно я должен сделать?» — и в голосе его звучала такая бархатная угроза, что у Джисона колени предательски дрогнули, а член дёрнулся в джинсах с новой, отчаянной силой. Джисон проклинал себя за свой острый язык. Он тысячу раз представлял, как они с Минхо занимаются сексом — в своих влажных подростковых фантазиях, под душем, перед сном, за утренним кофе, который старший заваривал слишком крепким и слишком сладким. Но представлять — это одно. А стоять, прижатым к дверному косяку, с пульсом, долбящим в горле, и чувствовать, как дыхание Минхо щекочет мочку уха — это совсем другое. Это как если бы ты сто раз смотрел видео с падением с тарзанки, а потом тебя подвели к краю, толкнули в спину и сказали: «Лети, герой». И ты летишь, но член вместо того, чтобы сжаться от страха, предательски твердеет, потому что мозг окончательно перепутал страх и возбуждение. — Я… я ничего не говорил, — просипел Джисон, вжимаясь затылком в косяк, будто надеясь, что дерево раскроется и поглотит его целиком, как в том дурацком фильме про говорящее дерево из «Властелина Колец». — Это ветер. Сквозняк.  Окно, наверное, открыто. Или призрак. Да, точно, призрак моего деда, который раньше жил в этом доме и любил совать нос не в свои дела. моргнул. Потом ещё раз. А потом запрокинул голову и расхохотался так, что, кажется, у соседей снизу с люстры посыпалась пыль. Он убрал руку от стены и, всё ещё трясясь от смеха, отступил на шаг, разглядывая Джисона так, словно тот только что исполнил стендап-номер на разогреве у самого Комарова. — Призрак деда, значит, — выдохнул Минхо, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Который шепчет мне, чтобы я отсосал у его внука. Классика. У твоего деда, видимо, было отличное чувство юмора и очень нестандартные представления о загробной жизни. Он сделал ещё шаг назад, уселся обратно на пол, скрестив ноги по-турецки, и похлопал ладонью по ковру рядом с собой, приглашая Джисона вернуться. — Ладно, мелкий. Иди сюда. Я передумал. Никакого душа. Сиди и красней дальше, мне это нравится. Будешь моим личным обогревателем — ты теперь красный и горячий, как подгоревший тост. Джисон, который уже почти телепортировался в коридор, на этих словах замер, развернулся на пятках и вперил в Минхо взгляд, полный такого негодования, будто старший только что предложил ему съесть тарелку борща с шоколадной крошкой. — Сколько раз мне повторять? — голос Джисона окреп, хотя уши всё ещё горели сигнальными огнями маяка. — Не называй меня мелким! Мне восемнадцать! Я, между прочим, в плечах шире, чем ты, и член у меня больше.. Джисон осекся на полуслове, потому что собственное тело решило подкрепить этот сомнительный аргумент самым недвусмысленным образом. Джинсы, которые секунду назад просто натянулись, теперь стояли колом, и любой, у кого есть глаза, мог бы провести между ними и экватором прямую параллель. Минхо проследил за его взглядом и присвистнул — тихо, но выразительно, как заправский сантехник, оценивающий сложность прорыва трубы. — Ого, — протянул он с деланым восхищением, подавшись вперед и опираясь локтями о колени. — А дед у тебя, оказывается, во всех смыслах заботился о моем комфорте. Передай ему спасибо при следующем сеансе спиритизма.  Минхо хмыкнул, откинулся назад и сложил руки на груди, глядя на Джисона— Ну уж нет, мелкий. Даже не думай. Ты сейчас в таком состоянии, что готов трахнуть всё, что движется, — включая, прости господи, вон тот фикус в углу. Доказательство — твои джинсы, которые скоро лопнут по шву. Я не собираюсь становиться твоим подопытным кроликом в эксперименте «Проверка выдержки Ли Минхо». Ты меня не совратишь, хоть голым по комнате бегай и читай вслух «Пятьдесят оттенков серого». — Минхо подмигнул, но в голосе появились стальные нотки. — Я слишком гордый, чтобы быть твоим «первым разом» в спешке на грязном ковре из-за того, что ты пересмотрел порно. Так что делай ноги в душ, остывай, а потом поговорим как цивилизованные люди. Но Джисон уже не слышал. Он стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки, и в голове у него шумело так, будто кто-то включил вентилятор на полную мощность и засунул его прямо в черепную коробку. Этот спокойный, насмешливый тон Минхо — «не буду совращать», «не при каких условиях», «ты ещё мелкий для такого» — бил по самолюбию сильнее, чем любая пощёчина. Джисон резко развернулся, подлетел к ноутбуку, который всё ещё валялся на полу с закрытой крышкой, и с силой щёлкнул защёлкой. Экран загорелся, и те самые два мужика снова застыли в кадре — один стоял на коленях, второй возвышался над ним, и эта поза вдруг показалась Джисону до боли знакомой. Он ткнул пальцем в пробел, запуская видео, и повернулся к Минхо, глядя ему прямо в глаза. Взгляд у Джисона был такой, будто он собрался прыгнуть с обрыва в неизвестность — страшно, но отступать уже некуда. — Значит, не будешь совращать? — голос Джисона дрогнул, но он взял себя в руки и продолжил громче, почти вызывающе. — Ну и не надо. Я и не просил. Но раз ты такой принципиальный, давай проверим, сколько ты продержишься. Садись и смотри. Вместе со мной. Просто смотри, Минхо. И посмотрим, у кого первого сдадут нервы. Минхо замер. Его бровь, которая всё это время жила собственной жизнью, медленно поползла вверх, а на губах застыла полуулыбка, которую сложно было назвать уверенной. Он смотрел на Джисона, потом на экран, где двое мужчин уже начали целоваться — медленно, со вкусом, не для галочки, — и обратно на Джисона. В комнате повисла тишина, нарушаемая только влажными звуками с динамиков ноутбука, и эти звуки, казалось, заполняли каждую свободную клетку пространства, оседая на стенах липкой плёнкой ожидания. Джисон стоял на коленях рядом с ноутбуком, вцепившись пальцами в край стола, и смотрел на экран с таким видом, будто решал задачку по высшей математике, но на самом деле всё его внимание было приковано к Минхо, который так и сидел по-турецки в трёх метрах от него, словно статуя, высеченная из гранита и замешательства. Прошло две минуты. На экране один из актёров уже перевернул второго на спину и методично, почти с научной скрупулёзностью, покрывал поцелуями его шею и ключицы. Джисон чувствовал, как его собственное дыхание сбивается, как в горле пересыхает, а в паху снова нарастает то самое предательское тепло, которое он пытался игнорировать. Он покосился на Минхо — тот сидел неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрел на экран с выражением лица, которое можно было бы назвать «скучающий искусствовед на выставке современного искусства». Но Джисон заметил: кончики ушей Минхо покраснели. Едва заметно, но они покраснели. И это было лучше всякого признания. Джисон расправил плечи, стараясь не выдать дрожи в голосе, и выдавил: — Как успехи, старший? Долго ещё продержишься? Или может, признаешь, что я был прав, и твои принципы — это просто ширма для того, чтобы не признаваться, что ты боишься, что не справишься? Минхо дёрнул уголком рта, и в его глазах мелькнуло что-то опасное — не злость, а азарт, как у охотника, который наконец-то заметил, что дичь перестала убегать и начала огрызаться. Он медленно, очень медленно, поднялся с пола, распрямился во весь рост, и сделал шаг к ноутбуку. Потом ещё один. И ещё. Джисон втянул голову в плечи, когда Минхо остановился прямо перед ним, нависая тенью, и упёрся ладонями в столешницу по обе стороны от рук Джисона, фактически запирая его в клетке из собственного тела. Экран ноутбука светил им в лица, отбрасывая на стены пляшущие тени, и звуки с видео — теперь уже ритмичные, глубокие, с придыханием — стали единственным, что нарушало тишину. Минхо наклонился к самому уху Джисона и прошептал, обжигая дыханием кожу: — Хочешь поиграть, мелкий? Хорошо. Давай поиграем. Но предупреждаю сразу: я не проигрываю. Никогда. И если ты думаешь, что это видео меня сломает, то ты сильно недооцениваешь мой самоконтроль. Я могу сидеть и смотреть на это всю ночь. А вот ты — ты уже сейчас дрожишь, как осиновый лист на ветру. Скажи мне, Джисон, кто кого проверяет? — Значит, ноль реакции до? — голос Джисона дрогнул, но он взял себя в руки, сжав кулаки. — Тогда зачем ты подошел? Сидел бы себе в углу, делал вид, что тебя это вообще не касается. Ан нет, приперся, навис надо мной, дышишь в ухо… Минхо-хён, ты сам себе противоречишь. Если б тебе было плевать, ты бы уже ушел в кухню или начал листать ленту в телефоне. А ты стоишь. Смотришь. И, кстати, — Джисон указал на ширинку Минхо, стараясь говорить уверенно, хотя внутри всё дрожало от наглости собственного поступка, — твои джинсы, может, и не так вопиют, как мои, но я вижу, что они тоже начали подавать сигналы SOS. Минхо медленно опустил взгляд вниз, туда, куда указывал дрожащий палец Джисона, и на его лице отразилась целая гамма эмоций — от легкого удивления до искреннего восхищения наглостью младшего. Он хмыкнул, провел языком по нижней губе и вдруг расслабил плечи, будто сбросил с себя маску невозмутимости. Вместо того чтобы отступить или оправдываться, он сделал нечто совершенно неожиданное — опустился на корточки перед Джисоном, оказавшись с ним на одном уровне, и уперся локтями в колени, глядя на младшего снизу вверх с выражением лица, которое можно было бы назвать «тренер, который понял, что его непослушный игрок на самом деле гений». — А знаешь что, мелкий? — произнес Минхо, и в его голосе вместо привычной насмешки появилась странная теплота, смешанная с усталостью. — Ты прав. Абсолютно прав. Я пизжу и не краснею. У меня тоже встало, и я тоже хочу тебя трахнуть прямо здесь, на этом гребаном ковре, под звуки этого дурацкого порно, которое ты нашел на просторах интернета. И да, я боюсь. Боюсь, что если я дам себе волю, то не смогу остановиться, а тебе, блять, восемнадцать лет всего, и у тебя вся жизнь впереди, и я не хочу быть тем мудаком, который все испортит своей несдержанностью. Минхо встал. Раз — и он уже на ногах, отряхивает несуществующую пыль с коленей, поправляет футболку, которая и так сидела идеально, и делает шаг назад. Джисон смотрит на него, и в груди у него что-то обрывается — не то струна, не то канат, на котором он висел все эти минуты, пытаясь удержать равновесие. Минхо проводит рукой по волосам, вздыхает так, будто скинул с плеч мешок с цементом, и говорит — спокойно, почти ласково, но с той ноткой финальности, от которой у Джисона холодеют пальцы: — Знаешь, мелкий, я, наверное, пойду. Домой. Прямо сейчас. Пока я еще могу себя контролировать, пока не натворил того, о чем мы оба будем жалеть завтра утром. Ты прав во всем, абсолютно во всем, и это бесит меня даже больше, чем тот факт, что я только что признался, что хочу тебя трахнуть. Но я ухожу не потому, что проиграл, а потому что, блять, выигрывать в этом сцене — значит проиграть по-крупному. Так что давай-ка я сделаю вид, что я взрослый ответственный человек, и свалю, пока не случилось непоправимое. Дверь за Минхо захлопнулась с мягким, но таким окончательным щелчком, будто кто-то поставил точку в конце предложения, которое Джисон даже не успел дочитать. Джисон остался сидеть, уставившись в одну точку на двери, и чувствовал, как внутри него медленно, но верно закипает что-то среднее между истерическим смехом и желанием разбить ноутбук об стену. Он перевел взгляд на экран — там мужики уже перешли к фазе «обнимашки после», что выглядело почти комично на фоне той драмы, что развернулась в этой комнате. Джисон выдохнул, закрыл ноутбук и со стуком опустил лоб на его прохладную крышку. «Ну офигеть теперь, — подумал он. — Я только что довел до оргазма признаний человека, который отшивал меня полгода, и он свалил, потому что… потому что он слишком ответственный? Господи, я живу в мире, где порно вызывает у людей моральный кризис, а не просто смущение». Ему хотелось рассмеяться в голос, но вместо этого он почувствовал, как к горлу подкатывает истерический ком — смесь унижения, гордости и дикого, нерастраченного возбуждения, которое теперь некуда было деть. — И что мне теперь делать? Дрочить под то самое видео? Спасибо, хён, удружил — оставил меня одного с этой проблемой и чувством, что я только что выиграл битву, но проиграл войну. День сто восемьдесят два — Минхо снова отказался.