Восьмой хвостик Кумихо

Уён ощущал что-то странное под своей человечьей шёрсткой, немного походящее на инстинкт, только растёкшийся на несколько дней. В лесу лисёнку куда проще было ориентироваться: вроде чувствуешь опасность, прячешься в норку. Сейчас же ему совершенно непонятно от чего именно нужно укрываться, куда отступать и с какой стороны ждать нападения. И вроде бы ничего плохо не происходило. Его всё также кормили, даже лучше, чем поначалу, полянку такую хорошую человеки собрали, только для неё пришлось проснуться пораньше и в странных действиях поучаствовать, например, кожурку поснимать с коричневых шариков. Дали Уёну какую-то острую штуку, он весь искололся ей, потом ранки зализывал. Сан ещё так недовольно цокнул и буркнул: — Ну никакое дело тебе нельзя поручить. А малыш между прочем много чего умеет. Фыркает он из-за упрёка и отворачивается от внучка. «Не проще ли коготками содрать одёжку у… картошки? Вроде так двуногий её назвал. Сами сложностей себе напридумывали. Вот как обращусь, как перечищу все», — думает над этим лисёнок, но, естественно, ничего не предпринимает, потому что немного в обиде был на Сана за вчерашнее. Он ему свою истинную форму показал, а тот даже ни одного ласкового словечка шубке не выказал. К тому же… напугал его. Не было чёрта в сарае, не приходил, а Сан раскричался. Обманщик. Но долго Уён не умел дуться, поэтому, поболтав ножками на лавке, всё же стал наблюдать за тем, как мальчик ловко орудует остриём. Чтобы попусту не сидел, дают лисёнку рыбку от костей обирать, вот это дело бесхитростное. Только непонятно ему к чему такие заморочки. Пока Сан не видит, облизывает малыш пальчики, а потом втихую пытается косточки съесть. Ой и как ротику не понравилась эта затея. Уж очень нежный он у человеков, зубки не такие прочные, не как у лисов. «Получается, не глупые эти двуногие, о пасти своей заботятся», — и с одной стороны, понятнее Уёну стали их странности, а с другой, тоскливо, непривычно всё. За рыбкой и картошкой дают ему уж очень охочую до его глаз штуку, всё кусается, слёзы лить заставляет. Но и тут Сан в беде не бросил, подсобил. Сидят вдвоём, носом хлюпают, пока бабушка какую-то жижу замешивает. По столу она белый снежок сыплет, в него кусочек кладёт и палочкой его раскатывает, в центр ягодок, а после прячет их, соединив края бледного кружочка. Уён смотрит и дивится. Сан поясняет ему, что то называется пирожки. Штук десять и шесть насчитывает лисёнок. Уж очень хочется попробовать, а их зачем-то ещё в печку суют. Вздыхает он: «Как много всего человеки делают, прежде чем что-то съесть». И вот сидит Уён перед полянкой, на ней и яички, и рыбка, и картошечка горячая, аж пар идёт, и эти пирожки, и ещё с огорода всякое разноцветное: красное, зелёное, жёлтое. Но трогать почему-то пока ничего не разрешают. Ещё немного и он слюньками подавится. Сан суёт ему огурец погрызть, а Уён чуть не шарахается от этого покрытого пупырышками хрустика, уж очень тот ему не приглянулся. Эх, лисёнку-то другого хочется слопать. Но приходится ждать, только чего, непонятно. Ситуация меняется, когда дедушка ставит самовар в центр стола, а после, заслышав задорный лай на улице, почему-то срывается и спешит на выход. Уён, урвав момент, тянет в рот варёное яичко, ну до чего же вкусное. Сан смотрит на это укоризненно, уже открывает рот, чтобы поругать, но замолкает, уловив голоса снаружи, один из них лисёнку совершенно незнакомый. Уён замирает, пытаясь распознать намерения пришедшего, тоже делает и мальчик рядом с ним. А как только у двери начинается копошение, бросается туда и врезается в вошедшего, жмётся, ногу руками своими маленькими обвивает, бормочет что-то. Уён же, наоборот, ёрзает по длинному человеческому пеньку подальше, в уголок, и на нового двуногого посматривает. Тот вроде большой, но без паутины в волосах, однажды лисёнку удалось потрогать бабушкины, они оказались не липкими. Старушка радостная залетает в норку, сразу на полянке всё поправляет и подзывает остальных, остынет же. Дедушка попутно рассказывает последние новости, указывает на Уёна, мол, неожиданное пополнение. Неизвестный двуногий хмурится, отчего лисёнку становится неуютно, он опускает глазки вниз и на свою рубашку смотрит, край теребит. Бабушка рядом садится, накладывает ему еды, но Уён кидаться не спешит. Сан же занимает место с пришлым, лепечет обо всё на свете, да так, что язык за ним не поспевает. Дедушка смеётся с этого и хлопает внука по плечу, чтобы тот хоть немного успокоился, спешить же некуда. Новичком в норке двуногих оказывается папа Сана. Своего-то Уён вовсе не помнил, да и тот о нём не заботился, не то что о его братьях. К чему такого помнить? Поэтому лисёнок внимательно рассматривает чужого родителя и в какой-то момент даже ловит себя на мысли: «Так вот какие они, отцы». Смекнул Уён, что поляну они для него весь день собирали, только непонятно почему. Если Сан живёт со взрослыми, то по человеческим меркам он ещё маленький и охотиться самостоятельно не умеет, иначе выгнали бы его из норы давным-давно. Значит, наоборот, папа для него должен был всякого вкусного принести. По крайней мере так происходило у лисов. А вместо того, чтобы самим прийти на всё готовенькое, они с Саном почему-то боролись за свои глаза и пальцы во время готовки. Странно. Наверное, никогда малыш человечьих порядков не поймёт. Несмотря на большой вклад в полянку, есть отчего-то Уёну, в кой-то веке, совсем не хочется. Внутри всё тревожится. То ли из-за нового человека, то ли из-за чего-то другого, о чём лисёнок ещё не знал, но предчувствовал. На вопросы отца Сана Уён почти не отвечает, в основном стесняется, но и боится немножечко тоже, почему-то казалось, что с ним стоило быть очень аккуратным. Возможно, аппетит ещё перебивает резко пахнущая жидкость, что дедушка и папа Сана охотно распивали, при этом делая странный жест, стукаясь тем, где эта водичка хранилась, и говоря всякое: «за встречу», «за счастье», «чтоб здоровья море было», «за хороший урожай». Бабушка нет-нет, да и тоже попробует, а потом мордочку скривит, лапкой махнёт и скорее что-нибудь в рот потянет. «Зачем же пить, если не нравится?», — жмёт плечами лисёнок. А те всё наливают и наливают себе. После обеда Уён, облегчённо выдохнув, шмыгает на улицу, но Сан за ним не следует, всё сидит и, разинув рот, истории отцовские о каком-то Городе слушает. Скорее всего их общий знакомый, лисёнку же про него неинтересно знать. В руке пирожок румяный, внутри кисленький, его Уён кусает, улыбка так и лезет на мордочку. Ходит малыш кругами по двору, территории свои осматривает. Всё на местах: сарай, огород, сад, куры, что при его виде разбегаются в стороны, Тучка на привязи. Когда пирожок заканчивается, Уён на крылечко садится и в небо глядит. Солнце то спрячется за облаками, то выскочит, а они плывут себе, формы выгуливают, вон, на зайчика похоже, а другое на белку, а третье на камень. Такие безмятежные. В лесу всегда ветки мешали наблюдать, а здесь простор, иногда не хватает, правда, родного… в такие моменты Уён к саду ходит, петляет между яблонями, кору трогает. И как бы стыдно не было признаваться, у человеков лисёнку как-то поприятнее было. Его не гонят просто от одного вида, не обругивают, если не считать Тучку, но Уён тоже в долгу не остаётся, дразнится в ответ. А ещё тут есть Сан, с ним весело, поиграть можно. Конечно, в его возрасте этим мало кто занимается, уже все такие серьёзные, охотятся, территории метят, но Уёну так хотелось сохранить в себе детскую непосредственность. Хоть на чуть-чуть. Не успеешь оглянуться, как пора будет уже собственную норку искать, обнюхиваться с лисицей, потом ухаживать за малышами, подстилку им менять, добычу приносить, а как окрепнут и наружу выйдут, так уже не его забота… До самого вечера Уён по двору бродит и думает о разнице жизни в лесу и у двуногих. Надоедает ему, потому и возвращается в дом, а оттуда так удачно отец Сана уходит мыться. Мальчик с ним пытается напросится, но получает отказ. Сидит всё ещё за столом, дуется. Уён рядышком место занимает, осматривается вокруг. В уголке кое-что изменилось. Лисёнок давно заприметил, что там меленькие зеркала стояли и отражали… только вот кого именно не мог объяснить он, даже самому себе, потому что перед ними пустота была и сколько не пытался рядом шастать, всё равно малыш внутри не показывался. И теперь прибавилось ещё одно зеркальце, оглянулся Уён, снова никого… «Да что же за магия такая?», — тычет пальцем и Сана в бок пихает. — А, это папа привёз из города. Красивая? — переключается тот. Не устраивает Уёна такой ответ, и он начинает закидывать его вопросами: как же они не устают стоять напротив зеркал дни и ночи, даже не шелохнутся и не моргнут, а ещё почему малыш их не видит, и как они все помещаются в норке. Сан его слушает, глазами хлопает, а после как засмеётся: — Ты чего? Это образа. Они нарисованные. В зеркале ты сам, и поверхность всё отражает. А здесь по-другому. Никогда картинок не видел? — Уён на это машет головой. — Ну как же? — Сан вскакивает из-за стола и убегает в сторону комнаты лисёнка, а после возвращается с чем-то в руках. — Вот книжка, учебник мой в школу, погляди. Он показывает ему животных, растения, прям как настоящие, а потрогаешь — гладкие. Оказывается, что человеки их нарисовали и ещё написали много всего непонятного Уёну рядом, чтобы потом другие читали и изучали. Двуногие это делали всё, для того чтобы запечатлеть. Богатые могли даже свои портреты заказывать, чтобы лицо или, если монет хватит, даже в полный рост их изображали. Теперь-то лисёнку понятно, его человеки собирали картинки богатых. Но и на это предположение Сан хмыкает и после всё-таки добавляет, что образа — не простые изображения, а священные. Много чего он рассказывает, Уён даже в какой-то момент начинает путаться: — А они существуют? — Бабушка говорит, что существуют, но я… честно... не видел, не знаю, — пожимает плечами Сан. А Уёну уже всё и так понятно. Ну точно, это же как Великая Кумихо, только у человеков. А она-то точно существует, вон на него какое проклятье наслала, то есть дар. Хотел было поинтересоваться лисёнок почему Её картинки у них не имелось, но тут отец Сана возвращается, а потому двуногий сразу на него переключается. Досадно, и на улице уже не походишь, темно, потому Уён развлекает себя рассматриванием ладоней: там полосочек столько, одни соединяются, другие обрываются или убегают резко в сторону. Но это занятие не сильно его веселит, зато как же он радуется дедушкиному: «Спать пора». Никогда эти слова ещё не были так кстати. Только на этот раз лисёнка направляют не на кровать, а к Сану. На лежанку. Вот и положительные моменты от приезда двуногого. Уён забирается на печку, занимает место поближе к стенке, как же хорошо: не мягко, если сядешь и чуть лапку поднимешь, то коснёшься верха норки. Сан укладывается рядом, лисёнку так и хочется к бочку его подвинуться, прислониться, с мамой он раньше так спал, пока не повзрослел. Но двуногий быстро планы малыша нарушает, проводит между ними невидимую границу, мол, твоя часть и моя, черту не пересекаем. Вздыхает Уён, но слушается, поудобнее ложится и начинает бормотать, что в голову взбредёт. Но и тут его прерывают. Оказывается Сану завтра на какой-то базар поутру вставать. «Ну ладно, раз придётся рано просыпаться, следует поскорее заснуть», — кивает себе Уён и глазки прикрывает. Однако ночью всё-таки пододвигается поближе к Сану. Тёпленько. Не знает лисёнок, про какой такой базар говорил ему маленький человек, но Уёна почему-то к нему не разбудили. Ох, и с каким же недовольством вскакивает он, вокруг пусто, слезает с печки, лишь бабушка снова что-то за столом хлопочет. Как увидала она малыша, так отправила умываться и клыки чистить, на совесть тот всё выполняет, а в награду получает чаю и вчерашний пирожок, последний. Уён уплетает его и совсем не слушает, что там ему бабушка про Город толкует. «И к чему опять про него?». Уловил он лишь, что какая-то повозка завтра отъезжает, в сердцах радуется: ещё один денёк потерпеть осталось, а как отец Сана уедет к Городу, то мальчик снова с ним будет время проводить. Покушав, отправляется важничать во дворе, на выходе палку санову видит. Ну а чего не поиграть-то? Только одному скучно, а потому придумывает он развлечение: с Тучкой её тягать. Оглядывается по сторонам, никого. Обращается в лисёнка. — Ну подойди только, шкура блохастая, я тебя мигом покусаю! — лает пёс. Уён на его угрозы заливисто смеётся (а как красиво лисы это делают). Не обидны его ругательства, тем более неправдивые. Ну по крайней мере малыш очень на это надеялся, вроде чесоткой не мучался. Крутится он, хвостом машет, пастью хватает палку и к будке подбегает, шатается из-за неравномерно распределённого веса во рту. Второй конец Тучка хватает и давай на себя тянуть. Как бы Уён не старался успех на свою сторону вернуть, у пса было преимущество. Лисёнок уже не знает как за палку взяться, надоедает ему проигрывать, а потому возвращает человечью форму. Так он хотя бы размером больше, а значит и сил должно прибавиться. Но сразу вырвать палку не выходит, лишь спустя несколько попыток. И то Тучка её отпускает, скорее из-за того, что псу надоедает это занятие. Уён фырчит, подбирает тряпки с земли, ветерок уже не такой тёплый, а потому приходится в рубашку и портки прятать лысину, долго с дырками копается малыш, но всё-таки вспоминает, куда чего совать. Палку лисёнок возвращает на место, ещё так презрительно осматривает её, вся в зазубринах и царапинах. Но, понадеявшись, что Сан не заметит, идёт внутрь дома. Там бабушка всё же меняет ему рубашку стороной и возвращается к приготовлениям. Уён бесцельно бродит туда-сюда, пару раз даже мешается под ногами, поэтому усаживает она его за стол и даёт уголёк и листочек, чтобы хоть чем-то себя занял. Лисёнок долго соображает, что вообще делать этой чёрной штучкой, которая все лапки его испачкала. Малыш делает на желтоватой поверхности чёрточки, кружки, осознаёт, что уголёк в руках за его движениями повторяет. — Ой, какие красивые каляки-маляки, — хвалит его бабушка. Уён же гордо всматривается в изображённое, а там целая картина, ну точно, лес с деревьями и ручеёк, полянка с цветами. Чем дольше лисёнок что-то чертит, тем лучше у него получается. Вскоре на поверхности не остаётся ни одного пустого места, идёт обратная сторона в дело, но и она долго пустой не продержалась. Просит Уён ещё ему такую штучку жёлтую дать. Бабушка поначалу отнекивается, говорит, что это Сану на учёбу, но, заглянув в грустные глазки малыша, всё же сдаётся и приносит. Лист это называется. Уён в лапах вертит, понять не может почему. Не зелёный же. К изображению на нём лисёнок подходит основательно, если ему больше не дадут, значит нужно лист с пользой потратить. Обводит помещение взглядом, думает, что же нарисовать: окно, печку, стол и зарождающуюся на ней очередную съестную полянку… точно, образа. Как раз Великой Кумихо не хватает. Не видел Её Уён ни разу, но что существовала она когда-то на земле знал, столько историй слышал, только забыл их чутка. А потому портрет составляет, как чувствует. Первый хвостик, самый главный, Её собственный, поближе к лапкам выводит, остальные же в кучке по кругу рисует. Себя почему-то захотелось выделить, поворачивает мордашку Великой к Восьмому, чтобы смотрела на него и радовалась такому потомку. Как же славно у Уёна получилось, осталось только поместить образ к остальным. Бабушка отходит к печи, чтобы порцию новых пирожков засунуть, а лисёнок в это время к полочке в уголке тянется, пыхтит, то на лавку залезет, то на стол, там-то повыше. Получается у него уместить. С краюшку. Он хоть и гордится своим изображением, но всё-таки лис скромный, поэтому на центр не претендует. Довольный своей выходкой Уён спускается обратно, к бабушке идёт, расспросить о том, что же она такого вкусненького на этот раз делает. Через некоторое время возвращаются дед, отец и Сан. Маленький двуногий весь светится, Уён щурится на него и всё гадает, чем же вызвано такое состояние. Садятся они кушать как обычно, но тут ёкает что-то внутри у Уёна. Нехорошее предчувствие. Лисёнок уже ищет пути отступления, хотя опасности поблизости нет, вроде. А после он слышит: — Это что такое? — отец Сана смотрит в уголок с образами. Уён бы рад ответить и рассказать про Великую Кумихо, только голос того звучал ну очень недружелюбно. Бабушка тут же порывается убрать рисунок, что дальше происходит, малыш уже не ведает, потому что инстинкты подсказывают бежать, да поскорее. Именно это Уён и делает.

***

Сан растерянно вертит головой. Отец явно недоволен выходкой Уёна, а уж как тот умеет наказывать мальчишка по себе знает. Жаль его, конечно, но чем вообще Уён думал, когда такое вытворял? Тут же Сан тушуется, потому что вспоминает об особенности паренька: он же не человек вовсе, ни в чём не разбирается, к тому же немного глупенький. Вряд ли таким образом Уён хотел напакостить, скорее не осознавал ничего. «Только как бы теперь папку успокоить?». Неожиданно для мальчика, но этим занимаются бабушка с дедушкой, хотя они-то должны сильнее из-за подобного злиться, Сана всегда уважительно учили относиться. — Ну что ты, тише, напужается малец, так завтра ни за что с тобой в город не поедет, — выхватывает дедушка уже измятый листок. Сан как услышал, так и обмер: — Что з-значит поед-дет? К-куда? Кто? У-уён? С т-тобой? В город? А к-как же я? — от нахлынувших эмоций он даже заикаться начинает. — Ой, только не надо соплей, — хмурится отец. — Я же его не домой забираю, твои бабушка с дедушкой попросили до приюта довести, погостил и хватит. Я лишний рот содержать не собираюсь. — Т-тогда и м-меня возьм-ми с соб-бой, — слёзы показываются на глазах. — Ну не могу я, столько раз обсуждали, Сан? Тебе здесь лучше будет, я работаю, мне некогда за тобой приглядывать. — А за У-уёном знач-чит есть к-когда, — мальчик знает, что этот разговор бесполезен, столько уже раз на одни и те же грабли наступал. Слушать очередные отговорки не хочется, а потому он выбегает на улицу, чтобы хоть немного успокоиться. Но и это не получается, потому что сразу же на выходе он натыкается на Уёна, что у крыльца ходит и на дверь поглядывает опасливо. Как же обидно становится Сану в этот момент, чтобы не наговорить лишнего, он обратно в сенцы идёт, но тут взгляд его цепляется за палку. Верить в увиденное не хотелось. Неужели день может стать ещё хуже? — Ты брал? — резко разворачивается к Уёну и тычет на своё искалеченное орудие. — Ну… мы с Тучкой играли, — вперив глаза в землю, бубнит Уён. — Это не я, он погрыз. — Да ты, ты! — не получается сдержаться, такая горечь его обуяла. — Что я тебе сделал, за что ты так со мной? — ругается Сан, руками машет. — К чему не прикоснёшься, всё портишь. Откуда ты вообще на мою голову свалился? Ах, точно, из леса. Ну и проваливай обратно, живи с себе подобными. Ты даже не человек, чёрт какой-то! Я столько ночей из-за тебя не спал. А ты… присосался к моей семье, как пиявка болотная. Бабушку с дедушкой, кровать родительскую, даже рубашку... и ту забрал. Но папку я тебе не отдам, не дождёшься! Никуда с ним не поедешь завтра, понял? — слёзы, что по лицу катятся, Сан рукавами вытирает. — Ещё и палку мою попортил. Злыдень. Я её берёг… а ты даже её умудрился… всё, уйди от меня, видеть тебя не хочу, — забирает покоцанное оружие и бредёт обратно в дом на лежанку. Бабушка с дедушкой не останавливают, лишь сочувственно глядят на то, как Сан, шмыгая носом, на печку лезет. Отрывками слышит он спор отца со стариками, который с его появления стал намного тише. В груди ноет, в глазах щиплет, долго мальчик этим состоянием мучается, пока эмоционально не выматывается и не засыпает. Веки опухшие открывает, а в окно уже солнце во всю светит. Бабушка по дому бегает, в дорогу отцу собирает всякого. Сан с печки спускается, на пошатывающихся ногах идёт папку обнимать. Обида обидой, но кто знает, когда его вновь удастся повидать? Дедушка со двора возвращается, бурчит, мол, пацана нигде не видать. — А я говорила не пужать, прячется поди, не хочет от нас уезжать, — встревает бабушка. — Повозка ровно в двенадцать отходит, не успею, потом как до города добираться? — недовольно говорит отец, сажая Сана к себе на колени. — Ладно, ты это… отправляйся, не думай ни о чём… мы потом как-нибудь его... Разберёмся в общем, — кивает дедушка. Недолго Сан нежится в отцовских руках, тот вскоре встаёт, берёт всё, что бабушка собрала: еду в дорогу, соленья, пару баночек, вещи тёплые. «Значит вернётся, когда похолодает», — обнадёживает себя мальчик. Прощание тяжело даётся, эти два дня Сан чувствовал себя самым счастливым на свете, ни одно день рождения, ни один подарок не давал ему такого чувства, а теперь он снова останется здесь… Нет, бабушку и дедушку Сан любит, очень, но как же ему хочется и родительского тепла чувствовать тоже. Отец уезжает. Сану снова остаётся только ждать его возвращения. Хорошо, что не одному, у него есть старики, теперь и Уён, вечно рядом крутится, веселит. С его компанией не соскучишься. Сан обходит двор в поисках этого паренька, осматривает излюбленный им сад, заглядывает в сарай, даже на чердак залезает. «Неужто за забор вышел?». На всякий случай проверяет Сан места за их территорией, которые Уён мог знать: тропинки, речку. Озадаченный мыслями паренёк возвращается домой. Странно это всё. Ни разу не выходил один гулять, ну… когда-то всё бывает впервые. Придёт, как стемнеет или раньше, как только проголодается. Но Уён так и не появился, ни к вечеру, ни на следующий день.