Софиты загораются вновь

Утро наступило серым, тягучим, словно давно забытый сон. Голова Кейго кипела – мысли путались, рвались на части, хотя накануне он не выпил ни капли спиртного. Тело помнило то, что разум отказывался анализировать: в ушах всё ещё стоял звон разбитой вазы – хрупкий, резкий, неумолимый. Перед глазами – собственные пальцы, дрожащие в кабине лифта, словно чужие. А где-то глубоко внутри, под слоем вины и стыда, теплилось тепло от чужих рук. Одной из них Тойя аккуратно сжимал сигарету – так спокойно, будто держал что-то бесконечно ценное. А второй – нежно, почти рассеянно – перебирал волосы на голове Кейго, касался подушечками пальцев виска, затылка. Тойя сидел так до тех пор, пока дыхание второго не выровнялось, не стало глубже, пока сон не забрал Кейго целиком. К утру старший Тодороки ушёл. Ни звука, ни шороха – только окурки на полу, сложенные в странную композицию. Казалось, они вырисовывали что-то похожее на улыбку. Кривую, но тем не менее. С утра первой мыслью Кейго было то, что он никудышный пиар-агент. Каждый из выученных наизусть принципов пошёл под откос в тот самый миг, когда появился старший сын Тодороки. Теперь проблема дошла до того, что о ней знают не только он, но и та часть медиапространства, что живёт слухами и инфоповодами. А в придачу – работодатель, который по совместительству является отцом этого самого сына. Энджи Тодороки. Человек, привыкший всё контролировать. Мысли бушевали, как шторм в открытом море, и каждая из них неизбежно возвращалась к одному и тому же образу: к Тойе. К холодной бирюзе его глаз – обманчиво спокойной, как лёд над глубокой водой. К язвительной ухмылке, которую он демонстрировал только тогда, когда они оставались наедине. К шрамам, закреплённым медицинскими скобами, – карте тела, которую Тойя никогда не прятал и не выставлял напоказ. К рукам, которые вечно искали способ дотронуться до Кейго: случайно, мимоходом, будто невзначай, но каждый раз намеренно. Не давало покоя и то, что говорила Руми. Её голос, твёрдый и мягкий одновременно: «Если не действовать, он уйдёт». И Таками верил, потому что знал Тойю. Или только думал, что знал. Было почти смешно: он изучил клиента до последней мелочи. Каждую привычку. Незначительную мелочь – как Тодороки крутит зажигалку перед тем, как закурить. Любимое блюдо. Ненавистное место. Но до сих пор не понимал, о чём тот думает. Действия Тойи никогда не были настолько открыты, чтобы делать однозначные выводы, но оставались достаточно откровенными и интимными, чтобы не заметить скрытого подтекста. Серьёзен ли он? Или это просто игра? Сколько у него было «романов для развлечения»? Насколько они схожи с Кейго в одном – что флирт для них не романтика, а удобный инструмент для продвижения? И считает ли сам Кейго, что это только пиар? Вопросы вились вокруг него, как мухи, и ни один не давал ответа. Голова начинает болеть сильнее – пульсирующей, подлой болью. Таками уже собирается встать, но его прерывает звонок. На экране – имя мисс Усагиямы, матери Руми и по совместительству некровной родительницы. Сердце сжимается в тугой комок. Предчувствие – тяжёлое, липкое – оседает где-то в груди. – Кейго, Руми в больнице, – её голос дрожит, срывается. Слышно, как она сдерживает слёзы, как каждое слово даётся через силу. – Какой-то псих выхватил у неё её же аппарат и ударил об голову! – чужие всхлипы становятся всё громче, переходя в глухие рыдания. Таками замирает. Секунда – и мир перестаёт быть прежним. Дальше всё происходит как в тумане: он узнаёт адрес больницы, мчится туда – толком не умытый, одетый во что попало, – и ждёт вместе с мисс Усагиямой и её мужем недалеко от палаты. Кейго согнут пополам, лицо спрятано в ладонях. Тело мелко дрожит, хотя в коридоре душно. Естественно, когда ты папарацци, периодически приходится платить за свою настойчивость. За то, что спрашиваешь то, о чём не принято. За то, что переступаешь чужие рамки. Но Руми не заслужила того, что с ней произошло. Благодаря Кейго – тому самому человеку, которого чаще всего опрашивают о том, о чём обычно молчат, и чьи личные границы обычно переступают первыми – Руми никогда бы не стала перебарщивать. Она была другой. Она лично сидела с ним, когда его мир рухнул, и вытаскивала пиар-агента из затяжного состояния после того, как из-за нескольких особенно настойчивых папарацци его собственная жизнь пошла под откос. Усагияма была первой, кто протянул руку Кейго. Первой, кто встал на его сторону, когда от него отвернулись все. Его первой семьёй. И он не знал, что будет делать без неё. Эта мысль была слишком страшной, чтобы думать её до конца. Когда в палату наконец можно было зайти, родители зашли первыми. Они рыдали так долго, что Таками потерял счёт времени. Час. Два. Пять. Где-то в этом бесконечном ожидании ему успела позвонить Джиро по рабочим вопросам – оказывается, утром Тойя уехал в студию. Один. Кейго было не до расспросов, но внутри что-то неприятно кольнуло. Обида? Беспокойство? Он не стал разбираться. После этого позвонил сам Тойя. Не спросил, что случилось. Не спросил, где он. Только одно: «Как ты?» И Кейго сказал. Честно. Тихо. Что отвратительно. Что глаза закрываются сами собой, желудок сходит с ума, спину ломит от полусогнутого положения, ноги затекли и не чувствуют пола. Тойя слушал – молчал, но трубку не сбрасывал. И в этом комфортном молчании Кейго вдруг ощутил себя виноватым за то, что взваливает это на него. За то, что слаб. В голове снова зазвучали слова Энджи Тодороки. Слова Руми. Собственные, беспощадные мысли. Он замолчал. Но трубку не сбросил. Хотел вести себя отстранённо, наконец позволить себе отдалиться от клиента, поставить ту самую профессиональную стену. Но тело не слушалось. Оно продолжало желать быть ближе. Хотя бы сейчас. Хотя бы голосом. – Жди. Одно слово, прозвучавшее в воцарившемся молчании. Кейго недоумённо приподнимает бровь, открывает рот, чтобы спросить, чего именно ждать – но Тойя уже сбрасывает. А через секунду из палаты выходят родители Руми с красными, опухшими глазами. – Она очнулась. Таками чуть ли не залетает внутрь – торопливо, неловко, задевая плечом косяк. Садится рядом с подругой на край больничной койки и замирает. В горле ком, слова не идут. Девушка смотрит на него – бледная, с повязкой на голове, но улыбается. Слегка усмехается – и тут же кашляет. Сухо, надрывно. – Я убью того урода, – выдыхает Кейго резко, смотря прямо в глаза Руми. – Не убьёшь, – голос у неё слабый, но твёрдый. — Забудь. Поправлюсь, и всё будет нормально, – девушка пытается его успокоить, берёт за руку, но у неё не получается. В его глазах уже виднеется блеск — тот самый, предвещающий слёзы. Руми нежно вздыхает, с трудом притягивает Кейго к себе и заключает в хрупкие объятия. – Навечно плаксивый брат, — шепчет она. Тихо, тепло. – Отвали, – отвечает он, но прижимается ещё крепче. Её больничная рубашка пахнет лекарствами, стерильностью и чем-то родным – тем, что он так боялся потерять. – Я думал, что потеряю тебя, – признаётся Кейго, и на душе становится ещё паршивее. Голос ломается где-то на середине фразы. – Ты так легко от меня не избавишься, – она снова кашляет, на этот раз громче. Кейго мгновенно отстраняется, в его глазах – паника, беспокойство. – Что я могу для тебя сделать? – Господи, Кейго, я же не собираюсь умирать, – Руми приподнимает голову с подушки и немного удивляется чужой серьёзности. – Можешь наконец принять свои чувства к тому ублюдку. Если я умру – а я не умру, но чисто гипотетически, – если я умру, а ты в это время всё также будешь страдать от собственных загонов, то и тебе недалеко от меня будет, – она смотрит прямо, безжалостно и ласково одновременно. – Голову вверх, пиар-агент. Ты же никогда не сдаёшься. Не сдавайся и собственным сомнениям. Докажи, что ты сильнее этого. Таками отводит взгляд. Смотрит в окно, где серое небо медленно темнеет. Вздыхает. Внутри что-то щёлкает, переворачивается – он не знает, решение это или просто усталость от борьбы с самим собой. – Уходи, я хочу поспать, – Руми закрывает глаза, но улыбается краешком губ. – Родителей хватило уже. Они не прощаются. Не говорят «пока» – потому что им ещё предстоит увидеться. И Кейго, и Руми верят в это. Знают. Когда Таками выходит из палаты, коридор встречает его чужим гулом голосов, запахом дешёвого кофе из автомата и белым, давящим светом ламп. Но среди всех этих людей он видит только одного. Знакомая фигура у окна – расслабленная, но какая-то напряжённая одновременно. Тойя стоял с прикрытыми глазами и сложенными на груди руками – наверное, ждал долго. Но сейчас он уже стоит прямо перед Кейго, и в его взгляде нет ни тени насмешки. Впервые за день Таками улыбается. Настоящей, слабой, но улыбкой. Тойя делает шаг и притягивает его к себе. Сильно, собственнически, но бережно. Объятия, в которых один опирается на другого, перекидывая весь свой вес – так падают в пропасть, зная, что тебя поймают. Кейго прячет лицо в чужом плече, вдыхает запах табака, дождя и чего-то неуловимого, что всегда принадлежало только Тойе. Они стоят так долго. Время теряет смысл. Наконец Кейго отстраняется первым. Смотрит в чужие глаза – в эту холодную бирюзу, которая сейчас кажется почти тёплой. Медленно, осторожно притягивает чужой лоб к своему. Кожа к коже. Дыхание к дыханию. Тойя выдыхает – тихо, почти интимно – и этот звук разбивает последние сомнения. Пожалуй, у него нет причин сомневаться в Тойе. Никогда не было. – Поехали отсюда, – говорит Кейго на одном дыхании. День становится лучше от одного взгляда на Тойю: тот демонстрирует свою привычную усмешку – язвительную, но какую-то растерянную – и неловко отводит глаза. Ведёт плечом, будто ему неловко, но от Кейго не отходит ни на шаг.

***

Следующие две недели проходят лучше, чем Кейго мог себе представить. Дело было в Тойе. В первую очередь старший Тодороки убедил Кейго сообщить о ситуации Энджи лично, чтобы тот дал отгул. Они пошли вместе. Энджи Тодороки – высокий, холодный, с вечно недовольным лицом – с сомнением покосился на сына, стоящего чуть позади пиар-агента. Ничего не сказал. Но Кейго заметил, как дёрнулся его кадык – как будто он проглотил колкость, готовую сорваться с языка. Учитывая, что Кейго нанял ещё до происшествия людей для раскрутки социальных сетей клиента, полностью занимался его дебютом и присутствовал на каждой репетиции, Энджи всё же согласился. Но упомянул: это никак не касается Тойи. Тот должен продолжать готовиться к полноценным выходам на сцену. Вскоре по планам должен быть концерт внутри Оазиса, а там и полноценный тур по городам. После этого разговора Тойя ни разу не оставлял Кейго надолго одного. Он был готов уйти, если пиар-агент сам попросит – но Кейго молчал. И с удивлением для себя обнаружил, что присутствие Тойи дарит ему почти пугающее спокойствие. Те самые разговоры, которые они вели по ночам – «правда за правду». Одна сигарета на двоих. Чужие касания – случайные и не очень. Тодороки был в студии либо ночью, либо тогда, когда Кейго навещал Руми в больнице. А после всегда заезжал за ним, не спрашивая, нужно ли. Просто был рядом. Этого хватало. В один из таких дней, когда они ждали водителя у выхода из больницы, Тойя выглядел сам не свой. Смотрел куда-то в сторону, покусывал губу – нервная привычка, которую Кейго заметил давно, но никогда не видел в ней такого напряжения. – Что случилось? – Кейго поворачивается к нему лицом, заглядывает в глаза. – Мать снова зовёт к себе. Просто поужинать, – Тойя говорит это сквозь зубы, будто признаётся в чём-то постыдном. – Фуюми через пару дней снова уезжает, вот она и хочет больше этих… семейных ужинов. – Почему нет? – Не хочу один. Сердце Кейго делает странный кульбит. Он смотрит на Тойю – на его напряжённые плечи, на сжатые челюсти – и чувствует, как внутри что-то оттаивает. – Пошли вместе. Повисает тишина. Тойя медленно поворачивает голову, всматривается в лицо Кейго, будто ищет подвох. Не находит. – …завтра в пять вечера, – говорит он наконец. И больше не отнекивается. Наоборот – в его голосе появляется что-то интимно-приятное. Желание. Они пришли на следующий день. В руках у Кейго – новый букет роз для Рэй. Фуюми радостно встречает брата на пороге, её голос звенит искренней теплотой. Шото смотрит прямо на Кейго с нечитаемым выражением – и пиар-агент в который раз думает, что тест ДНК в случае чего не понадобится. Умение смотреть так, что становится не по себе – это семейное. В гостиной пахнет бергамотом. Сладковатым, успокаивающим. На этот раз на кухне помогала готовить Фуюми, поэтому Кейго сидит вместе со старшим и младшим Тодороки в одной комнате. Какое-то время царит неловкое молчание – тяжелое, звенящее. Пока Шото не заговаривает первым. – Видел, ты вернулся в медиа. Дело рук отца? – Резко, без предисловий, без подводящих слов. Сразу в суть. – Отец настоял на возвращении, пытаясь сыграть на «трагедии и драматичном возвращении», – Тойя отвечает спокойно, чувствуя на себе чужой взгляд. – Но моей мотивацией что-либо делать стал не он. Он не говорит открыто. Не называет имён. Но Шото всё равно поворачивается и долго смотрит на Кейго – а потом на брата. Что-то в его голове щёлкает, и взгляд становится чуть мягче. – Ты, я так понимаю, избежал участи моделинга, – меняет тему Тойя. – Да, – Шото почти улыбается, – я планирую стать режиссёром. Тойя молчит. Какое-то время – слишком долгое, чтобы быть случайным. Словно думает, говорить или нет. И наконец произносит совсем тихо: — Ты гораздо лучше меня. Голос становится хриплым, как будто слова выдираются из самого горла. Но глаза смотрят прямо на брата. Без злобы. – Извини. Я был не лучшим братом. Мне не стоило отказываться от… Он не успевает договорить. Шото перебивает его – мягко, но твёрдо. – В случившемся нет твоей вины, – пауза. Шото отводит взгляд в сторону, потом снова возвращает. – Пожалуй, я даже восхищаюсь тобой. Они смотрят друг на друга. Долго. В этой комнате, пахнущей бергамотом, время будто останавливается. Что-то подсказывает Кейго, что этот момент должен сопровождаться объятиями – братскими, крепкими. Но каждый из Тодороки осознаёт: связь между ними не обусловлена касаниями. То самое роковое сходство между Шото и Тойей включает в себя молчаливое понимание и тишину, наполненную раздумьями. Они говорят без слов. И слышат друг друга без звуков. Кейго вдруг чувствует себя лишним. Словно вторгся туда, куда ему входа нет – в этот интимный, хрупкий момент между братьями. Но тут с кухни раздаётся голос Фуюми. – Тойя, поможешь? Тот оглядывается на Кейго – коротко кивает, якобы говоря «я рядом, всё нормально», – и выходит. Оставляет их вдвоём. Тишина снова опускается на гостиную. Шото молчит ровно столько, чтобы Кейго успел подумать, что разговор закончен. А потом младший Тодороки спрашивает: – Ты с Тойей рядом ходишь из-за отца? Или дело в чём-то ещё? Просто. Прямо. В голове Кейго в который раз проносятся слова Руми: «Можешь наконец принять свои чувства к тому ублюдку». Собственные ощущения рядом с Тойей – тот самый странный покой. Чужие-родные прикосновения, когда пальцы задерживаются дольше необходимого. Одна сигарета на двоих в ночной тишине. И тот самый взгляд – бирюзовый, ледяной, но почему-то согревающий изнутри. Он анализирует. Не понимает, сколько проходит времени. Перед глазами мелькают губы старшего Тодороки в той самой чёрной помаде. Слова «я с тобой», сказанные между строк. Вино, разделённое на двоих. Совместные будни, которые перестали быть просто работой. Кейго осознаёт вдруг – отчётливо, как никогда прежде – что не имеет права лишиться этого. Не имеет права лишиться Тойи. Не потому, что того просил его отец. Не потому, что того требовали контракты. А потому что где-то по пути – незаметно, неправильно, без спроса – Тодороки стал для него чем-то большим, чем клиент. И Кейго почти уверен, что готов это признать. – Будь дело только в твоём отце, – говорит он медленно, поднимая глаза на Шото, – я бы давно отказался. В комнате становится тихо. Шото смотрит на него – долго, внимательно – и кивает. Один раз. Коротко. Как будто получил нужный ответ. За окном медленно темнеет. Из кухни доносятся приглушённые голоса Тойи и Фуюми, звон посуды. И в этой обыденности, в этом простом семейном вечере, Кейго чувствует не пустоту, а тепло. Не страх, а спокойствие. Он больше не убегает.