Comme une Princesse

𓇢𓆸

Настоящее время

Тем временем в самом сердце Монако, в одном из небоскребов, чьи стеклянные грани отражали лазурь Средиземного моря, располагался офис «Ферстаппен Энтерпрайзиз». Внутри, в переговорной, Макс проводил изнурительное совещание с Ландо Норрисом и ключевыми сотрудниками. Особенно жаркие споры разгорелись вокруг судьбы дела Вольфа. Ландо, как обычно, был настроен скептически: если Торгер Вольф выдвинет непомерные финансовые требования, сделку нужно сворачивать, не тратя ни цента. Филипп Стаки, напротив, яростно парировал, настаивая на заключении договора любой ценой, не гнушаясь самыми жесткими методами. Двое других сотрудников, Алекс Альбон и Лиам Лоусон, пытались сохранять баланс, взвешивая все «за» и «против», но и они то и дело вступали в перепалку с напористым Стаки. В обед Макс решительно прервал заседание, предложив продолжить дискуссию во второй половине дня. Он стоял, опершись руками о края стола, изредка ловя на себе усталые взгляды Ландо, что крутил в пальцах ручку. Ферстаппену оставалось лишь надеяться, что эта железяка не упадет на пол, издав грохот на весь офис, хотя иного от Ландо и не ожидалось. Вообще утро выдалось странным, он чувствовал себя не в своей тарелке, будто что-то было не так, но ощущение это оставалось настолько далеким и глубоким, что он его почти не замечал. Просто хотелось повести плечами, чтобы согнать назойливую букашку. Но летом в Монако, по его не слишком тщательным наблюдениям, в воздухе то и дело появлялись божьи коровки. — Не будем рубить с плеча, — произнес Макс ровным тоном, отходя к окну, но Фил, кипя от нетерпения, тут же дернулся, что привело Норриса в бешенство, и он сжал ладонь в кулак, из-за чего ручка наконец с грохотом упала на деревянный стол длиной метра в три. — Коллеги, вопрос нужно закрывать сегодня! — рявкнул Стаки. Альбон с уставшим скепсисом бросил взгляд на Стаки и поднялся из-за стола. Он попал в компанию Ферстаппена почти сразу после университета, хотя еще во время учебы отец вел переговоры с Йосом, когда тот был у руля, чтобы пристроить свое чадо. Особого выбора у Алекса не было, но он и не жаловался. Он не принадлежал к числу людей, жаждущих абсолютной свободы. Ему нравилась работа, нравились командировки, дорогие закрытые вечера, предсказуемость завтрашнего дня и отпуск три-четыре раза в год. В такие моменты он невольно думал о том, что Шарль мог бы смириться с этой жизнью, особенно имея компанию отца. Хотя это было бы возможно лишь в иной вселенной, где в душе Леклера не царит шторм размером с Большое красное пятно. — Хорошо, — рассеянно бросил Алекс, направляясь к выходу вместе с остальными, как вдруг замер, вперившись в экран телефона. — Этого не может быть… Девушка с папкой, стоявшая рядом, заглянула ему через плечо и, выругавшись сквозь зубы, лихорадочно застучала по своему смартфону, обводя взглядом всех в комнате. — В чем дело? — всплеснул руками Стаки, его лицо исказила гримаса недовольства. Тишина взорвалась какофонией уведомлений, сыпавшихся одно за другим вперемежку с тяжелыми вздохами. Макс, стоявший у окна, медленно обернулся. Брови его сошлись к переносице, а в глазах зажегся ледяной интерес. Спустя пару мгновений он со стуком поставил стакан с водой на ближайшую стеклянную поверхность. Вода плеснула через край и медленной, неумолимой лужицей поползла по столу, поблескивая в лучах полуденного солнца. Он молниеносно пересек комнату, подошел к Альбону и аккуратно выхватил телефон у него из рук. Увидев заголовок, Макс невольно стиснул аппарат так, что костяшки пальцев побелели. Крупный шрифт гласил: «После тайной встречи с Вольфом миллиардер-рейдер взял в компаньоны наследника Леклера». Он не стал вникать в текст статьи. Взгляд его приклеился к слегка размытой по краям фотографии. Шарль, обернувшийся назад, застигнутый врасплох. Вспышка выхватила из полумрака его лицо, сделав глаза изумрудными, почти неестественно яркими, но в них застыли испуг и горькое узнавание. Девушка из пиар-отдела что-то тараторила, пытаясь достучаться до него, но Макс ее не слышал. Весь день его мысли возвращались к Шарлю, который сейчас, возможно, где-то совсем рядом, может быть, они могли бы пересечься, выйди он сейчас на улицу — Монако город маленький. Идя по улице, он встречал давних знакомых и некоторых клиентов, но, вглядываясь в их лица, не чувствовал ничего. Не чувствовал трепета при виде красивой девушки, с которой, может, когда-то флиртовал. Не чувствовал интереса к симпатяге, сидящему в кафе за чашкой кофе. Словно теперь между ним и миром поставили стекло, красивое, с отливом в зеленый, возможно, даже с фреской, что блестит на солнце подобно бриллианту… — Бывало и хуже, — отрезал он коротко, отвлекаясь от мыслей, словно ставил точку. — Эту желтуху переживем. Алекс смотрел на начальника во все глаза. Ему показалось, что с экрана на него глядит призрак. Сердце забилось чаще, и он нервно постучал ладонями друг о друга, невольно привлекая взгляд Макса. — Вы… вы были с Леклером? — выдохнул он, обращаясь к Максу, который замер, засунув одну руку в карман брюк, погруженный в свои мысли. Услышав вопрос, Ферстаппен поднял на коллегу холодные голубые глаза, но ничего не ответил, просто протянул телефон обратно. Алекс поспешил объясниться: — Макс, не подумайте ничего такого, просто я знаю Шарля. Лично. — Откуда? — эти слова вмиг оживили Ферстаппена. Он чуть склонил голову набок, прищурившись, словно хищник, учуявший след. Ландо, уже успевший пробежать статью глазами, машинально подошел к другу и выглянул из-под темных очков, сидевших на носу, слушая разговор вполуха. — Мы учились вместе… — Голос Алекса звучал воодушевленно, эмоции прорывались наружу. — Он был моим близким другом, но я не видел его… уже лет пять, а может, и шесть. — Он снова уставился на фото. Шарль расцвел, черты лица стали изящнее, уголки губ все так же тянулись к мягкой улыбке, скулы обозначились резче, но глаза, обращенные к фотографу, хранили тот же прежний пронзительный блеск. Алекс всмотрелся в них и без колебаний мог сказать: он знает его. Он все еще знает этого человека, несмотря на годы и обстоятельства, разведшие их по разные стороны жизни. — Очень любопытно, Макс, да это же просто кино! — Ландо присвистнул, приподняв бровь, и, ухмыльнувшись, толкнул друга в бок, после чего снова покосился на фото Шарля. — Так вот кто твой тайный компаньон? А он хорошенький, очень даже ничего! Ферстаппен не слушал друга. Его глаза чуть заметно расширились, губы приоткрылись. Но это открытие не было чем-то из ряда вон выходящим. Люди их круга вечно пересекались — закрытые школы, элитные колледжи, одни и те же курорты. Теперь по крайней мере находилось объяснение некоторым моментам, которые они с Шарлем предпочитали не обсуждать. В конце концов, Леклер — просто наемный сотрудник. Макс его нанял. И это единственная нить, связывающая их, несмотря на смутное, не поддающееся логике чувство привязанности, которое Ферстаппен старался игнорировать. Стаки, которому вся эта сцена окончательно надоела, бесцеремонно вмешался, положив тяжелую ладонь на плечо Альбона. — Алекс, — прогудел он, — свяжись с Блэр. Мне нужно увидеться с ней с двух до половины третьего. Утряси. — Хорошо, — механически ответил молодой человек, наконец отведя взгляд от Макса. Тот в свою очередь почувствовал, что его терпение по отношению к Стаки лопнуло. — Я, пожалуй, тоже пойду, — Ландо уже мысленно был на выходе, сгорая от желания поговорить с другом после работы. — Нет. Останься, — неожиданно резко оборвал его Ферстаппен. Он стоял, засунув руки в карманы своего пауэр-сьюта, и солнечный свет, льющийся из-за спины, подчеркивал его силуэт. Стаки поджал губы, а затем натянуто улыбнулся. Когда дверь за остальными закрылась, он, потирая ладони, вернулся к Максу. Филипп обладал обширными связями и умел добывать информацию, и на этот раз он разузнал, где именно Торгер Вольф надеется раздобыть деньги для спасения тонущего концерна. — Ты был прав, — хохотнул Стаки, — старик Вольф скоро совсем коньки отбросит. Заложил всё, до последних семейных трусов. Собирается брать кредит, и не где-нибудь, а, кажется, в «Плимут Траст»… — Мгм, — безэмоционально хмыкнул Макс, даже не взглянув на коллегу. В последнее время присутствие Стаки его тяготило, и он все чаще обсуждал дела с Ландо, но у того были свои рабочие часы, которые, к слову, заканчивались, когда брюнету надоедала бумажная волокита и его тянуло на очередной светский раут. Кстати о Норрисе: он сейчас лениво опирался о колонну, с неподдельным интересом наблюдая за этой сценой, напоминая льва, которого раздражает назойливая гиена. — По-моему, это нам только на руку, — Стаки пристроился рядом с Ферстаппеном, который что-то невнятно бормотал в ответ, разглядывая аэрофотоснимки верфей Вольфа. Челюсть его была плотно сжата. — Не мне тебе объяснять, что для банка ты — клиент на вес золота по сравнению с мистером Вольфом. — Он осклабился, и улыбка его больше походила на волчий оскал. — Давай, звони в банк! Ландо беззвучно усмехнулся, мысленно аплодируя окончанию первого акта этой драмы. Стаки пододвинул к Максу телефон, но тот даже не шевельнулся. Он думал о том, что вообще делает со своей жизнью. Поднявшись, он на мгновение обернулся к балкону, откуда открывался умопомрачительный вид на море. Солнечные блики танцевали на голубой глади. Но сейчас они были иными, чем всегда. Нет, сегодня они сияли, словно россыпь тысяч бриллиантов на сапфировом бархате. Каждый раз, когда волна вздымалась и с шипением разбивалась о скалы, мир, казалось, замирал, оставляя лишь это мимолетное, ослепительное мгновение. Он чувствовал ветер, слышал пение птиц и не мог понять, как можно быть одновременно таким внимательным и таким слепым. Он знал, что нужно делать. Но не делал. Не потому что боялся. Не потому что не хотел. Где-то в глубине души решение уже принято, каждый шаг выверен, но он не мог сделать этот шаг. Он вспомнил, как в детстве, чувствуя важность момента, щурился, глядя на мир сквозь темную, размытую призму ресниц, словно смотрел на себя из будущего. Словно в такие мгновения он перемещался в собственное прошлое и видел все иначе. Взяв со стола стакан, он перевернул его вверх дном и водрузил на стол, снова пробормотав нечто неразборчивое, что можно было принять и за согласие, и за отказ. Он смотрел, как хрустальные грани играют со светом, рождая голубые, желтые, красные и зеленые блики. Вновь то же красивое зеленоватое стекло встало между ним и людьми в комнате. Стаки уставился на него, изумленно вскинув брови. — Послушай, Макс, — вскочил он, — извини, но я, черт возьми, перестал тебя понимать! В ответ лишь тишина. Макс пододвинул к себе поднос с графином и стаканами для воды и, сосредоточенно глядя на каждый, принялся строить из них пирамиду. Ландо с интересом приподнял бровь. — Мы же упустим Вольфа! — Знаешь, что я любил в детстве? — мягко звякнув стеклом, Макс поставил очередной стакан, продолжая возводить свою хрупкую конструкцию, словно от этого сейчас зависела вся его жизнь. — Что? — с плохо скрываемым раздражением выдохнул Стаки. — Кубики, — голос Макса звучал отстраненно, словно приходил из иной реальности. Его глаза застыли на хрупкой стеклянной башне, но в них не было ни тоски, ни счастья, ни грусти — лишь пустота созерцания. — И наборы конструкторов. Фил провел ладонью по темным волосам, нервно взъерошив их. — Я играл в «Монополию», — он криво ухмыльнулся, загибая пальцы, — «Бродвей», «Парк Плэйс»… — Внезапно он оборвал себя и впился взглядом в Макса. — В чем дело? На лице Ферстаппена появилось задумчивое выражение — редкий гость на этих точеных чертах. — Я ничего не создал. — Его опустошённый взор поднялся к окну, где за стеклом колыхалась зелёная листва. — Не построил. — Ты делаешь деньги, — отрезал Филипп Стаки, и в его голосе прорезалась та злая, циничная нотка, что порой пробивалась сквозь привычные мальчишеские замашки. Но что-то во взгляде Макса заставило его сменить тон. Он присел на край стола, подавшись вперёд, как опытный переговорщик, чувствующий, что упускает нить. — Мы с тобой год готовили эту сделку, — заговорил он вкрадчиво, почти ласково, словно уговаривал капризного ребёнка, отчего Макс поморщился. — Ты сам её задумал! Успех обеспечен, я тебе старика на блюдечке поднесу — он полностью в твоей власти. Остался лишь последний удар, чтобы прикончить его окончательно. — Макс наконец повернул голову и взглянул на него. В этом взгляде не было гнева. Только разочарование. — Так чего мы ждём? Звони в банк! Макс медленно, но решительно покачал головой. Это было едва уловимое движение, но в нём читался приговор. — Ладно, так, послушай меня, Макс, — Стаки вскочил, подошёл к окну и с тяжёлым, не допускающим возражений жестом запер его, словно отрезая пути к отступлению. Затем прошелся по комнате, схватил со столика в углу газету и ткнул ею Ферстаппену в лицо. На ней красовалась та же фотография — его и Шарля. — Мы же с тобой не идиоты. Я не слепой, а вот ты, судя по всему, — да. — Филипп, довольно. — Макс сдвинулся с места, и в его глазах вновь вспыхнул холодный, властный блеск, перед которым отступали даже самые настырные. Ландо уже открыл рот, собираясь что-то произнести, но передумал — понял, что бросаться словами и шутками сейчас не время. Его губы сомкнулись, так и не выпустив наружу ни звука. Макс расправил плечи и решительно направился к выходу. Сзади продолжал надрываться Стаки, и от его криков у Ферстаппена, кажется, начинала раскалываться голова. Ландо, поняв, что больше тут ловить нечего, и проводив взглядом удаляющуюся фигуру Макса, бросил последний — злобный, вызывающий — взгляд на Фила Стаки. Челюсть того сжалась так, что, казалось, ещё немного — и он сотрёт все зубы в порошок. Но что-то внутри у Ландо похолодело, когда он заметил, как взгляд мужчины скользнул вслед Максу, а затем медленно, словно лезвие по коже, переместился на снимок в газете, всё ещё лежащей на столе — той самой, которой он тыкал в лицо Ферстаппена. Впрочем, безуспешно. Норрис догнал Макса в коридоре. Тот шёл, не глядя по сторонам, и одним своим видом пугал всех сотрудников, попадавшихся на пути. Разгневанный лев — это вам не котёнок. Но Ландо знал: этот лев не укусит, если не тянуть его за хвост и гриву. — Чёрт, Макс, спасибо, что сделал это за меня, а то Фил меня нервирует весь месяц… — начал было Ландо со смехом, прикладываясь к кружке с кофе, но не успел договорить. Макс внезапно остановился, и Норрис, не успев среагировать, грудью врезался ему в плечо, выругавшись сквозь зубы. — Мне нужно, чтобы ты позвонил Бритни, — сказал Макс, разворачиваясь к другу. Бритни — так они за глаза называли его блестящего знакомого, способного найти и организовать что угодно и когда угодно. — Ладно… А к чему? — Ландо приподнял бровь. — Сегодня я должен кое-кому свидание. Норрис был, мягко говоря, в шоке. Глаза Макса на первый взгляд не изменились, но то, как сжалась и разжалась его рука, как он закусил губу и повёл плечом — всё это выглядело так, будто рыцарь, скинувший после долгого боя доспехи, наконец опустил меч на влажную от росы землю. — Это для очаровательного Леклера? — усмехнулся Норрис, и добродушная улыбка тронула его губы. Он увидел в глазах Макса короткий, но красноречивый ответ и снова кивнул. — Хорошо… — А потом улыбнулся ещё шире и достал телефон, набирая номер. — Очень хорошо… Макс услышал голос на другой линии и отвернулся, выходя из офиса под горячий воздух Монако. — К слову, а где сейчас наш Шарль? — поинтересовался Ландо, выходя следом за Максом, который уже высматривал своего водителя. — Не знаю. Может, в золотом кольце, — ответил Макс с нарочитой небрежностью, улыбнувшись проходящим мимо знакомым. — Я не собираюсь отслеживать его местоположение поминутно. — Дай угадаю: и ты отдал ему карточку? Напомни, сколько вы знакомы, чтобы ты вот так просто отдавал ему свою карту?.. — спросил Норрис, переваривая и эту информацию, и то, как легко это было сказано. — У нас всё в порядке бизнеса. И ты думаешь, я не разбираюсь в людях? — в глазах Макса вспыхнул насмешливый вызов. Он заметил, как знакомая машина подъезжает ко входу. — Знаю только, что ты бываешь падок на хорошеньких брюнеток, — тихо процедил Ландо сквозь зубы, но с фирменной улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего. — Только попробуй назвать имя хоть одной моей бывшей, — голос Макса прозвучал как выстрел в относительной тишине центра Монако. — А бывшего? — передразнил его интонацию Ландо с той насмешливостью, что была его второй натурой. Макс покачал головой и закатил глаза, приветствуя подошедшего водителя. — Привет, Валттери, — пожал он ему руку. Мужчина хмыкнул в ответ, но дверь открывать не стал — знал, что Ферстаппен предпочитает делать это сам. Слишком официальным и бессмысленным казалось ему это действо. Неужели у него своих рук нет? Ландо назвал водителю адрес, и они замолчали, когда машина тронулась. Норрис видел и знал обо всех коротких романах Макса, но в этот раз чувствовал: здесь что-то иное. Тем более о Леклере он знал лишь по слухам и газетам, а они, как известно, могут написать любую чушь. Кстати о Леклере. Когда они устроились в роскошном салоне, Ландо долго сверлил взглядом отвернувшегося к окну Макса, пытаясь привлечь его внимание. — Я вижу, ты хочешь что-то спросить, — усталые голубые глаза скользнули по нему мельком. Ландо мысленно возликовал: его старая техника всегда срабатывала с Ферстаппеном, вечно подмечавшим любые мелочи. — Вы с Келли наконец разошлись, раз твоим партнёром стал Шарль? — Ты всё же это сделал? — Макс очень медленно повернул голову к другу. Его глаза не выражали ни капли восторга от упоминания бывшей. — Догадайся, — выдавил он коротко. — Хорошо… Вопрос второй: яхта тебе понадобится для свидания? — Ландо склонил голову набок и чуть потряс телефоном в руке, намекая, что стоит позвонить команде, чтобы судно пригнали куда нужно. Этот вопрос слегка озадачил Макса. Его решение устроить свидание было словно северный ветер, резко дунувший в знойный день. Он не планировал уходить с головой в свидания и подобную чушь — с Шарлем они были как по контракту: ещё пара светских вечеров, и его компания будет не нужна, но всё же что-то было горькое в расставании с Шарлем без парочки приятных моментов. У Леклера было такое лицо, что не хотелось видеть его расстроенным. — Думаю, да. Пожалуй, — кивнул Макс, и лицо его заметно смягчилось, когда он представил реакцию Шарля. Правда, тут же вспомнилось, как на ужине с Торгером фамилия Леклера вызвала узнавание — значит, семья Шарля имела связи в его мире. Но его яхта была огромной, так что эффект всё равно должен быть впечатляющим. Иногда ему нравилось делать такие сюрпризы, что с него взять? — Если честно, это чересчур банально и по-детски для тебя… — Ландо хмыкнул и набрал сообщение, изредка поглядывая на водителя, который вдруг проявил явный интерес к их беседе. — Чёрт, ты думаешь? — резко спросил блондин, и поток идей Макса прервался. — Шарль, случайно, не из тех ли братьев Леклеров? — спросил Валттери, бросив взгляд в зеркало заднего вида. Он знал, что за подобное любопытство ему ничего не будет — Макс терпеть не мог предвзятого отношения к подчинённым. — Вы его знаете? — опередил Ландо Ферстаппена. Это становилось уже интересным: казалось, все вокруг, кроме него, знают о Леклере. Сам же блондин знал лишь род его занятий, цвет волос и глаз, да ещё как звучит его смех, как густы его ресницы и как он привык прикусывать губу, когда волнуется… В принципе тоже ничего… — Конечно, он же местная принцесса Диана, — хмыкнул Боттас, но тут же посерьёзнел, комично нахмурив брови, — с огромным уважением к ней, разумеется. — В голосе его слышалась неподдельная теплота. — Правда, давненько его не было видно. В молодости он постоянно мелькал в журналах и новостях, а потом случился какой-то скандал — и всё. Остальное уже только в жёлтой прессе. Ландо присвистнул, переваривая информацию, хотя её было, по правде говоря, маловато. Боттас, почувствовав заинтересованность слушателей, ловко повернул руль и продолжил: — Он средний сын Эрве Леклера. Тот вроде бизнесмен… Но не особо распространяется о нём, особенно после того, как несколько тысяч евро улетели в благотворительный фонд, а не в его карман, — он выдержал паузу и добавил: — по вине Шарля. — Чёрт, он сын того самого Леклера?! — Ландо хлопнул себя по лбу. Боттас снова хихикнул. — Ох, Макс, похоже, кальвадос окончательно выжег клетки мозга, отвечающие за память. — Только их? — приподнял бровь Макс, заметив, как Боттас прячет улыбку за усами. Ландо бросил на Ферстаппена предупреждающий взгляд. Но Ферстаппен не особо понимал, что вообще происходит. Он ждал объяснений, и в глазах его застыл вопросительный прищур. — Ты ведь знаешь «Mediterranean Oil & Gas Consultants»? — Вопрос был явно риторическим, и Макс продолжал смотреть, как губы Ландо растягиваются в улыбке — точь-в-точь школьник, рассказывающий отцу о невероятных приключениях после летнего лагеря. — Это детище Эрве. Сейчас он уходит в отставку и передаёт бизнес сыновьям. — Да, точно, — кивнул и покачал головой Боттас, останавливая машину. Макс наконец заметил, что они подъехали к нужному бутику, и вышел под продолжение речи Норриса. Ландо, которому Боттас открыл дверь, говорил, облокотившись на крышу машины. — С ума сойти, я думал, совпадение, — хмыкнул напоследок Ландо, следуя за Ферстаппеном в тёплый, залитый светом холл. Теперь пазл начинал складываться в голове Макса, но ему было немного неловко от того, что он узнал об этом от Ландо, а не от самого Шарля. Но любопытство разгоралось с новой силой: какого чёрта Леклер — этот самый Леклер, с его характером, связями, красотой и происхождением — стал тем, кем является сейчас? Называть его проституткой у Макса язык не поворачивался, он даже брови сдвинул от этой мысли. Но он ей является. Какой же он дурак… Хотя ему должно быть всё равно. — Макс, здравствуй, — с лестницы, в дорогих солнцезащитных очках, спустился привлекательный блондин средних лет в восхитительной рубашке и брюках. — Ландо! — Он пожал руку и Норрису, снимая очки, за которыми прятались смеющиеся, но с грозовым отливом глаза. — Ждал вас. — Ты нашёл то, что нам нужно? — спросил Макс, следуя за блондином вдоль светлых лофтовых помещений. — Мистер Росберг, — подала голос девушка, неся в руках два чёрных дизайнерских пакета и передавая их начальнику. — Конечно, — указал он на пакеты с хищной улыбкой. — Отличный костюм. Так и знал, что передумаешь, — ответил Нико, протягивая их Максу. — Это не для меня, — добавил Ферстаппен, открывая пакет и разглядывая краешек светлого шёлка. Он подтвердил сам себе: это то, что нужно. — Конечно нет, это на размера два меньше твоего. Тебе бы это ни за что не подошло, я так сказал, чтобы ты точно его наконец купил, — усмехнулся наконец Росберг и с чувством выдохнул. — После последних новостей я знал, что Ландо должен позвонить и забрать это произведение искусства. — Он взглянул на часы и снова водрузил очки на нос, всем видом показывая, что уже опаздывает. — Не терпится увидеть Леклера в этом, — хмыкнул он. — Ну ладно, господа, мне пора. И Максу с Ландо оставалось лишь наблюдать, как мужчина стремительно выходит к подъезду, где в ту же секунду затормозила спортивная машина — визг покрышек резанул по ушам. Росберг поймал ключи, одной рукой отвечая на звонок, скользнул внутрь и умчался так же быстро, как появился. На парковке остался лишь ошарашенный парковщик: ветер развевал его рубашку и пиджак, а сам он стоял, уперев руки в бока, и хлопал глазами. — Откуда, чёрт возьми, он всё всегда знает? — спросил Ландо, поворачиваясь к Максу и указывая большим пальцем на место, где двадцать секунд назад ещё стоял Росберг. — Это же Нико, — пожал плечами Макс и, улыбнувшись девушке, стоявшей рядом, направился к выходу. — Насчёт яхты… Чуть припозднится стюард, он со своей женой в Каннах, но успеет к шести, — Ландо сказал это не думая и вновь не заметил, как его всегда собранный и самый пунктуальный друг снова застыл на месте, чуть ли не кусая локти. Это заставило Ландо незаметно улыбнуться. Макс стал похож на себя прежнего — пару лет назад, когда Норрису удалось уговорить его наконец выехать из особняка Ферстаппенов в Нидерландах и устроить евротур. Они молоды, они полны жизни, и тогда казалось, что их жизнь останется такой же яркой навсегда. Пока Макса не вызвонил отец и не запихнул в закрытую школу где-то в Альпах, разлучив их на полтора года. Именно тогда Норрис понял, что ему всегда больше нравились летние курорты…

𓇢𓆸

Шарль после возвращения не мог найти себе места. Чувства, бурлившие внутри, гнали его прочь от собственных мыслей, и он принялся бродить по номеру, разглядывая всё вокруг с какой-то болезненной внимательностью. Голова была удивительно пуста — он не корил себя, не прокручивал бесконечную плёнку прошлого и не пытался заглянуть в будущее. Это было так нехарактерно, что пугало. Словно в голове наступил штиль — зловещий, предгрозовой. Мягкой поступью он прошёл к рабочему месту Макса. Тот не говорил, что нельзя ничего трогать, да и разве был бы Шарль дураком, чтобы испортить отчёты и документы? Целые состояния покоились в этих аккуратных стопках на полированной поверхности деревянного стола, занимавшего добрую половину комнаты. Он провёл рукой по пиджаку, небрежно брошенному на спинку кресла. Ткань была прохладной, но приятной на ощупь — дорогая, тонкая работа. Такими он помнил пиджаки Лоренцо, когда тот приезжал на зимних каникулах в закрытую школу. С лёгким холодком уличного мороза, с парой растаявших снежинок на плечах. Попадая в мягкие, смеющиеся объятия брата, он чувствовал тогда его терпкий и надёжный запах. Поймав себя на этой мысли, Шарль отдёрнул руку, словно обжёгшись, и ошеломлённо уставился на собственную ладонь. Будто она была чужой, будто предала его. Как отчётливо он помнил этот запах! Словно Лоренцо стоял прямо за спиной, словно сейчас его широкая ладонь опустится на макушку, взлохматит волосы, а не сквозняк будет играть белоснежными занавесками у распахнутого окна. Как страшно и как часто в последнее время всё вокруг напоминало ему о них. О тех, кого он оставил. О тех, кто, возможно, уже не ждёт. Он не может скучать. И не будет скучать. Это не в его стиле. Точно не в его стиле — твердил себе Шарль, механически перебирая бумаги на столе, складывая их ровнее, аккуратнее. Пара листков с краю соскользнула от порыва ветра, и он потянулся за ними, но, взглянув на обложку, замер. На столе, призывно поблескивая холодным глянцем, лежал свежий номер журнала Forbes. С обложки на него смотрели голубые глаза — пронзительные, властные, почти нереальные в своей ледяной красоте. Рядом красовалась надпись: «Империя в 28: Первое интервью Макса Ферстаппена в статусе главы «Ферстаппен Энтерпрайзиз». — Je rêve… Чтоб я сдох, — выдохнул Шарль, хватая журнал и не в силах оторвать взгляда от обложки. Спустя пару секунд он уже лихорадочно листал страницы, впиваясь глазами в каждое слово. Он прочитал всё интервью — от первой строчки до последней точки. А затем рухнул в кресло, запустив руку в волосы, пытаясь переварить наконец-то осознание того, кем на самом деле является его клиент. Нет, он, конечно, понимал, что Макс — фигура, но чтобы настолько! Чёрт возьми, да в тот вечер в баре должна была толпиться целая армия папарацци! И словно по расписанию раздалась мелодия звонка. Шарль вздрогнул — он почти забыл, что телефон вообще существует, с тех пор как понял, что Макс не из тех клиентов, что забирают вещи «на всякий случай». Он грузно поднялся, подошёл к гаджету и поднял трубку, даже не взглянув на экран. — Господи, почему ты не отвечал?! T'es malade?! Ты в своём уме? — в уши врезался грозный французский говор Пьера, и Шарль не успел вставить ни слова. — Ты вообще видел утренние газеты?! Новости?! Да там чёрт знает что творится! Тебе стоило бы начать следить за экономической сферой чаще, чем раз в пять лет! — Возможно… — пробормотал Шарль, бросив затравленный взгляд на журнал. — Почему ты не сказал, что твой клиент — Макс, чёрт бы меня побрал, Ферстаппен?! — Голос Пьера взлетел на октаву выше. — Пьер, перестань кричать, — спокойно ответил Шарль, хотя внутри всё скручивалось в тугую спираль. — Да как тут перестать! Я читаю прямо с первой полосы: «Возвращение «золотого мальчика». После тайной встречи с Вольфом миллиардер-рейдер взял в компаньоны наследника Леклера»! — С чувством, с шоком, с неподдельным ужасом декламировал Гасли, а Шарль медленно оседал на стоящую рядом софу — ноги отказались держать. — Господи, да ты снова знаменитость! Шарль вспомнил, что говорил ему Макс прошлым вечером, но как можно было не переживать, когда выяснилось, что Ферстаппен — фигура мирового масштаба? — О, а вот ещё: «Холостяк-поглотитель сменил делового хищника на среднего Леклера в качестве ключа к европейскому рынку». — Пьер хохотнул. — Да уж, над пафосностью они постарались! — Написано так, будто я всё ещё имею отношение к этой семье… — покачал головой Шарль. Он всё говорил и говорил, но Шарль уже перестал его слушать. Голос Пьера превратился в далёкий гул, в шум прибоя за окном. Тишина на другом конце провода заставила Пьера остановиться. Они дружили уже столько лет, жили бок о бок, видели друг друга иногда слишком часто, чтобы не ссориться — точь-в-точь старая супружеская пара, чьи ссоры длятся ровно до тех пор, пока один не принесёт другому чашку кофе. — Шарль… — начал он, и Леклеру сразу не понравился тон, которым было произнесено это имя. По затылку пробежал холодок, заставив волоски встать дыбом, а пальцы непроизвольно вцепились в ткань брюк. — Только не говори, что… он тебе… — Что? — голос Шарля сорвался на высокую, почти обвинительную ноту. Он прокашлялся, потёр переносицу, пытаясь собраться. Перед глазами снова всплыло, как улыбка трогает уголки губ Макса, как оживляет его лицо, делает его таким близким, таким знакомым… Чёрт. — Мы знакомы всего несколько дней, и бо́льшую часть из них его нет рядом. Из-за его работы… Да и нас связывает только… это… Ох, чёрт. Он ему нравится. Мысль пронеслась в голове Пьера с неумолимой ясностью, и он почувствовал острую, глухую боль за лучшего друга. Он вздохнул — протяжно, тяжело, и Шарль никак не мог понять: этот вздох звучал потерянно или разочарованно? — …А ночью? Что он тебе говорил? Ты ему понравился? — Голос Пьера прозвучал глухо, сдавленно, словно он разомкнул сухие губы и провёл по ним языком, готовясь к приговору. — У нас ничего не было, — после долгой паузы выдохнул Шарль, и каждое слово давалось ему с трудом. Он сжался, словно ожидая удара. — Он видел отметины. — Чёрт возьми, Чарли… — совсем слабо выдал Пьер, и в голосе его не было ни прежнего напора, ни привычной французской запальчивости — только усталое, вымученное смирение. Снова тишина. Шарль слышал, как на другом конце провода раздаются приглушённые ругательства — Пьер, успокоившись ровно настолько, чтобы перестать проклинать на французском стоящий рядом светильник в их общей комнате. — Ты же знаешь, чем всё кончается… — наконец продолжил Гасли, и голос его звучал ровно, почти спокойно, отчего становилось только хуже. — Ты помнишь, чем ты всегда заканчивал с подобными личностями? Особенно блондинами… — Хватит, — оборвал его Шарль, и слова эти хлестнули, точно пощёчина. Когда он понял, что это было слишком резко, то быстро продолжил: — Боже, Пьер, прости, просто я волнуюсь… Гасли замолчал, чтобы не полететь под горячую руку. — Шарль, я понимаю… Его говор окончательно превратился в нечто неразборчивое, скользящее по поверхности сознания, не проникая внутрь. Он смотрел в одну точку на стене напротив, но видел совсем другое: голубые глаза, которые не отпускали, и собственную улыбку, которой не мог сдержать. И где-то глубоко, на самом дне, шевелилось то, чему он не давал имени. — Я тебе перезвоню, извини, Пьер, — тихо произнёс Леклер и, не дожидаясь ответа, нажал отбой. Он отшвырнул телефон в сторону и уставился в одну точку. Мысли путались. Он снова стал звездой скандальных газет. Да, Макс говорил, что это не страшно, но он явно не представлял масштабов своей репутации в Монако. А родители! Они уже точно всё видели — отец каждое утро читал газеты, сколько Шарль себя помнил. Может, сейчас это делает Лоренцо? Да чёрт с ними со всеми! Чёрт бы их побрал! Он вскочил, схватил телефон и, выключив его, швырнул в сумку. В гостиной было пусто. Он разобрал все коробки и пакеты — механически, не думая — и присел в кресло. Телевизор сам собой включил какой-то канал, транслировавший «Перед рассветом», но Шарль не смотрел на экран. Его кожа всё ещё хранила ощущение дорогой ткани. Кашемир приятно холодил кончики пальцев. Он давно — ужасно давно — не ощущал на себе кашемира. Вся одежда, что он упаковал в тот роковой день, поместилась в одну небольшую сумку. Каким же дураком он был! Как сильно его пленили эмоции! В конечном счёте половина вещей растерялась в перелётах, в отелях, в чужих домах. Половину он раздарил «друзьям», которые только и умели, что клевать с него деньги, связи, внимание. До тех пор, пока однажды он не заглянул в тайник и не увидел, что денег не осталось. А «друзья» таяли, как сахар в горячем чае, — сначала перестали звонить, потом появляться, а позже и вовсе вели себя так, словно не знают его. Гордыня не позволяла вернуться домой. Гордыня и совесть. Решив отвлечься, он поднялся и пошёл за водой. Налил из восхитительной бутылки в хрустальный стакан и двинулся обратно, как вдруг запнулся о край ковра. Стакан вылетел из руки и разбился вдребезги, рассыпавшись по паркету сотней сверкающих осколков. Мысленно прокляв себя, Шарль уставился на учинённый погром. Собрав самые крупные куски, он позвонил на ресепшен, попросив прислать кого-нибудь убрать мелкие. Решив окончательно не превращать номер в комнату ужасов, он направился в ванную. Он не знал почему, но внутри его что-то постепенно сжигало, что-то маячило на периферии зрения — тёмное, липкое, неотвязное. Он намылил руки и принялся растирать их под струёй воды, как вдруг острая боль пронзила ладонь. Маленькие осколки, затаившиеся на коже, впились в плоть. Красная жидкость потекла в сливное отверстие, закручиваясь тонкими спиралями, и Шарля захлестнуло чувство дежавю. Ужасного, совсем недоброго дежавю. Сердце пропустило удар. Он как ошпаренный выдернул руку из-под воды, схватил маленькое полотенце и прижал к ладони. Нужно было на воздух. Немедленно. Потому что сейчас он не хотел видеть никого — ни горничную, которая придёт за осколками, ни призраков прошлого, что внезапно ожили. Он двигался на автомате и не понимал, почему воздуха перестало хватать. Лёгкие работали, но кислород будто не доходил. Шарль вышел на террасу и присел на один из плетёных стульев, уставившись в горизонт. Солнце щедро дарило тепло, отражаясь в лазурной воде миллионами бликов. Ветер раскачивал красивые деревья в кадках, и несколько лепестков упало рядом с ним на кушетку. Облака неторопливо текли по небу, и казалось, весь мир замер в ожидании чего-то. Мысли неумолимо возвращались к Максу. Макс… Макс… Он не мог избавиться от этого имени, от образа, от навязчивого присутствия в голове. Его хриплый голос, его грозные голубые глаза. Его слова и его молчание. Почему-то именно они смогли его успокоить. Только сейчас, сидя на террасе с залитой кровью ладонью, Шарль понял, что Макс стал для него якорем. Он резко выпрямился, вскочил и снова присел, уставившись вдаль. Нужно срочно перестать страдать ерундой. Перестать истерить и взять себя в руки. Максу точно не понравится то, что он увидит по возвращении. Шарль закрыл лицо ладонями и сильно потёр глаза, чтобы привести себя в чувство. На самом деле всё хорошо. На самом деле всё прекрасно. Солнце ещё не село, но ему вдруг показалось, что на улице стало прохладно. Он поднялся и поплёлся в номер. Шторы вновь танцевали от ветра, свет был выключен. Макса не было, хотя час был не поздний, и Шарль почувствовал, как к горлу подкатывает противный комок. Ладонь не болела, но полотенце, пропитанное красным, отвратительно напоминало о том, что уже никогда не вернуть. Хотя это к лучшему. Он зажёг мягкий тёплый светильник в углу и выбросил полотенце в мусорку. Включил было приёмник, но тут же выключил — музыку слушать не хотелось. Ему хотелось только одного: чтобы наконец пришёл Макс. Весь день он прожил в ожидании этой встречи, сам себе не признаваясь в этом.

𓇢𓆸

Ландо поднимался на нужный этаж с видом человека, которого только что оторвали от любимого дивана ради совершенно нелепой миссии. После того как они доехали до отеля, Макс бесцеремонно сунул ему в руки пакеты, ключ от номера и записку, коротко бросив: «Передай лично». Ферстаппен не волновался ни о чём — он доверял Ландо, хоть и знал, что тот способен на глупости. Наблюдая в окно машины, как Норрис, раздосадованный до такой степени, что готов был показать ему язык, выходит и направляется к дверям отеля, Макс наконец позволил себе улыбнуться. Даже отъехав, он услышал, как Ландо что-то недовольно выкрикнул, прежде чем скрыться за вращающейся дверью, оставив одного из работников ресепшена в полном недоумении. Боттас усмехнулся вслед за ним. Глядя в конец улочки на лавку с, казалось, сотнями светильников разных размеров и цветов в турецком стиле, Макс расширил глаза и положил руку на сиденье водителя, чем немного испугал мужчину. — Я передумал, — подал голос Макс. — Уже? — приподнял бровь Боттас. Но Макс уже выхватил телефон, набирая нужный номер, держа в голове то, чтобы не забыть оставить своей яхтенной команде и двум водителям дополнительную плату. А Ландо уж как-нибудь сам по себе…

𓇢𓆸

В холле Ландо остановился у лифта, ожидая его прибытия и рассеянно разглядывая мраморную статуэтку дельфина в центре фонтанчика. Почему, ну почему он вечно занимается делами, которые совершенно не входят в его обязанности? Он взглянул на записку в руке — ту самую, которую Макс писал с подозрительно тёплым выражением лица, — и сунул её в пакет. Он давно не видел блондина таким… счастливым. Похоже, этот Шарль действительно хорошо влияет на его друга. Двери лифта бесшумно разъехались, и перед ним предстал молодой человек с копной кудрявых волос и внимательным взглядом. — Добрый день, вам какой этаж? — осведомился юноша, с любопытством окидывая взглядом гостя с внушительными пакетами в руках. Ландо по-прежнему не снимал солнцезащитных очков, отчего его лицо казалось непроницаемой маской, и лишь медленно, с усталым вздохом, повернулся к работнику. — А на каком этаже пентхаус? — вопрос прозвучал так, будто Ландо сам только что задумался об этом впервые. Кими — так значилось на бейдже — понимающе кивнул и нажал на нужную кнопку. Внутри у него разгорелось любопытство: это были апартаменты Ферстаппена, где сейчас находился тот самый красивый молодой человек, о котором уже ходили слухи среди персонала. — Вот, на всякий случай. Я от Ферстаппена, — Ландо протянул ему вторую записку, подтверждая, что его ждут. Кими бегло взглянул на официальный клочок бумаги, кивнул, но глаз с Норриса не сводил. — Теперь моя должность окончательно деградировала до курьерской службы. Кими хмыкнул, с трудом сдерживая смех. Этот человек определённо был забавным. Наконец лифт остановился. Ландо вышел и, обернувшись, сунул лифтёру щедрые чаевые, чем заслужил ещё большее уважение от Кими. — Всего хорошего, сэр, — произнёс тот вслед, и двери лифта сомкнулись, унося его к следующим постояльцам. Ландо остался один в роскошно отделанном коридоре, где была только одна дверь — массивная, из светлого дерева, с латунным номером, поблёскивающим в мягком свете бра. — Что ж… — пробормотал он себе под нос, вытаскивая из кармана ключ. — Наконец-то познакомлюсь с кем-то из Леклеров. Он вставил ключ в замочную скважину, и мягкий щелчок замка прозвучал в тишине как первый аккорд перед началом долгожданного представления.

𓇢𓆸

Наконец — стук, приглушённый голос, щелчок замка. Шарль встрепенулся, и его захлестнуло облегчение, какого он не испытывал, кажется, никогда в жизни. Но в дверях стоял не Макс. — Bonsoir, Monsieur, — прозвучал ломаный французский с отчётливым британским акцентом. С двумя внушительными пакетами в руках на пороге стоял широко улыбающийся мужчина в солнцезащитных очках. Ландо казалось, что начинать разговор на французском, который он знал от силы на уровне «merci» и «bonjour», было просто бесподобной идеей. — Bonsoir… — ответил Шарль, и парень, увидев его выходящим из тени, замер, опустив очки на кончик носа. Ландо видел снимок Шарля, но вживую его глаза — нет. И теперь, глядя на красиво очерченные губы и лисьи глаза, в которых застыло что-то настороженное и совсем чуть-чуть испуганное одновременно, он чувствовал только одно: у Макса, чёрт возьми, наконец-то появился вкус после Келли. — Этот идиот послал меня передать это тебе, — он, не обратив поначалу внимания на то, как Шарль инстинктивно отшатнулся в сторону, подошёл к столику у входа и сбросил на него свою ношу. После чего плюхнулся на диван с видом человека, только что совершившего пеший переход через пустыню. Шарль всё ещё стоял в другом конце номера, глядя на него широко распахнутыми глазами. Улыбка Ландо была заговорщической, и казалось, ему не терпится увидеть реакцию на пакеты, что лежали между ними. Но тут он наконец сообразил: он даже не представился, и, скорее всего, Макс ни словом не обмолвился о нём Шарлю. — Ох, чёрт, — он лениво поднялся с дивана и подошёл к застывшему в углу Шарлю. Тот смотрел на него настороженно, и сердце колотилось где-то в горле, но Леклер рассудил здраво: у этого человека были ключи, он упомянул Макса, и его пропустили в номер — значит, в теории, он не опасен. — Я Ландо Норрис, коллега и правая рука Макса… Шарль взглянул на протянутую руку и пожал её, поднимая взгляд на молодого человека перед собой. Норрис не стал думать о том, насколько мягкими оказались ладони Леклера, — это было бы лишним. — Шарль Леклер, — представился брюнет. То, как этот человек произнёс своё имя — с этим невероятным мурлыкающим акцентом, растягивая гласные, словно пробуя их на вкус, — заставило Ландо присвистнуть. Особенно теперь, когда лёд и лёгкая тревога в зелёных глазах напротив растаяли. Шарль даже улыбнулся, и на его скулах проступили очаровательные ямочки, придавшие лицу живую, почти мальчишескую непосредственность. — Да, у Макса всегда был заскок на таких, как ты, — хихикнул Ландо и вновь рухнул на диван, вытянув ноги. — Прошу прощения? — голос Шарля прозвучал с оттенком оскорблённого достоинства. — Не обращай внимания, — усмехнулся Норрис, совершенно очарованный его реакцией. — Не волнуйся, я ещё не определился, за какую команду играю. — Как будто это добавляет тебе очков уважения, — покачал головой Шарль, и Норрис лишь хмыкнул, вновь окинув его оценивающим взглядом. В мягком свете торшера Леклер выглядел почти как ангел, и Ландо не стыдно было в этом признаться, хотя мужчины его никогда не интересовали. Одежда на Шарле сидела как с иголочки, и осанка выдавала в нём того, кто привык к дорогим тканям и безупречному крою. Ему стало интересно, где всё это время был Шарль: уехал ли из Монако или коротал время в дорогом особняке? — И где только Макс нашёл тебя? — с неподдельным восхищением произнёс Ландо, прекращая ленивое изучение нового знакомого. — Наверняка в каком-то баре… Господи, только не говори, что он подцепил тебя очередным грязным голландским каламбуром. Может, про отца, мать и яйца? — Норрис посмеялся, видимо, вспомнив всю упомянутую фразу. Шарль замер. Вопрос застал его врасплох. Значит, Макс не сказал Ландо о роде его деятельности. Что-то внутри сжалось, и почему-то он не стал опровергать догадку Норриса. К слову, ответа от него, кажется, и не ждали — Ландо уже лениво листал каналы на телевизоре, устроившись на диване с видом хозяина положения. Шарлю наконец стало любопытно, что же в пакетах. Он подошёл ближе, чувствуя, как внутреннее напряжение медленно спадает, вытесняемое недоумением и щекочущим предвкушением. — Très mignon… — пробормотал он, разглядывая элегантные чёрные чехлы. — Правда Макс прислал? — Принял прямо из его рук, mon cher, — с чувством проговорил Ландо, словно сообщал величайшую новость. Шарль скривился от неуклюжего прозвища и того, как несуразно оно звучало в чужом акценте. — Remarquable, — хмыкнул он с вызовом, но в голосе всё же проскользнула мягкая нотка. — Но что это? — Ну… — Норрис протянул руку и приподнял край чехла, обнажая эмблему, где красивым курсивом было выведено такое знакомое название. — Это Saint Laurent. Шарль довольно ухмыльнулся. Ландо не стал смущать его своим взглядом, но изредка поглядывал на Шарля, отвлекаясь от телефона. Скоро ему нужно было бежать на встречу. — Я бы на твоём месте уже открыл, Чарли, — произнёс Ландо, разрезая повисшую тишину. Шарль бросил на него ещё один недовольный взгляд, отчего Норрис улыбнулся ещё шире. Да, характер у этого ангела определённо был. Стараясь не спешить, но спотыкаясь на ровном месте, он понёс пакеты в спальню, проходя мимо устроившегося на диване Норриса. Тот лениво, но всё же с заметным интересом проводил его взглядом. Расползающаяся улыбка никак не желала сходить с лица Леклера. Выложив покупки на кровать, он открыл первый пакет и увидел маленькую белую карточку с посланием. Вверху красовалось название фирмы Макса, оттиснутое красивым курсивом: «Ферстаппен Энтерпрайзиз». Он узнал почерк — тот самый, которым были исписаны сотни документов в соседней комнате. Те же чернила, та же уверенная, летящая линия.

«Внизу ждет машина. Она отвезет тебя куда нужно. Буду ждать.

Надень то, что я прислал.

P.S. Ландо — идиот, не обращай на него внимания.

Макс.»

Шарль прижал записку к груди и закрыл глаза. Внутри разливалось странное, почти забытое тепло — такое же мягкое и лучистое, как свет умирающего за окном дня. Он с трепетом отложил конверт и потянул молнию на чехле. Воздух застрял в лёгких, когда ткань разошлась, явив ему совершенство. От переполнявших его эмоций он даже не заметил, как в дверном проёме показался Ландо, прислонившийся к косяку с видом человека, подглядывающего за чем-то запретным. Лицо Норриса было весёлым и немного заговорщическим — он жаждал момента, когда сможет отомстить Максу за то, что тот рушит его образ в глазах своего… он запнулся, не зная, как назвать Шарля. Спутника? Парня? Пока что — просто человека, который заставил Макса Ферстаппена писать приписки в духе «не обращай внимания на этого идиота». Восхитительный шёлковый костюм цвета слоновой кости мерцал в тёплом свете горящего торшера — мягкий, струящийся, словно сотканный из лунного света, а не из земных тканей. Во втором пакете его ждали лаконичные туфли, идеально дополнявшие ансамбль, — ни одной лишней детали, только чистая линия и безупречный крой. — Mince, Макс… Il a le nez creux, — покачал головой Шарль и в предвкушении прикусил нижнюю губу. Этот жест, будто по волшебству, вернул его лицу ту самую живость, что была стёрта долгим, скованным днём, полным терзающих мыслей и голоса Пьера, всё ещё звучавшего где-то на задворках сознания. — Ну ладно, Шарль, — протянул Ландо, и из-за его акцента имя прозвучало как «Чарльз» — резковато, по-британски. Шарль отвлёкся от костюма и взглянул на Норриса, который переводил взгляд с часов на него с пугающей периодичностью раз в секунду. — Мне пора бежать, но было приятно увидеть того, кого Макс способен терпеть до такой степени, что пишет записки от руки… — А он не часто так делает? — Шарль слушал вполуха, поглощённый тканью, что струилась сквозь пальцы. — Вообще-то почти никогда… Эта фраза заставила его резко обернуться, но Норриса уже не было — только хлопок двери, прозвучавший в тишине номера как финальный аккорд его стремительного ухода. Шарль остался один. Он постоял с минуту, обдумывая образ Ландо, и невольно — по-доброму — согласился с припиской Макса. Друг его действительно был тем ещё идиотом. Но идиотом обаятельным. Встряхнув головой, он решил немедленно собраться и примерить наряд, чтобы наконец вырваться из этого роскошного, но душного номера, ставшего для него клеткой с высокими потолками и видом на море, которое манило, но не отпускало. Когда каждая деталь наконец легла как надо, он вновь усмехнулся. Его всегда душили строгие костюмы, которые заставлял носить отец. А глядя в зеркало сейчас — это был он. От макушки до кончиков пальцев. Мысль о том, что это выбрал Макс — специально для него — наполнила сердце теплом. Оно захлестнуло его с головой и не отпускало всю дорогу: ни в лифте, где Кими вновь окинул его добрым, восхищённым взглядом. — Вы отлично выглядите, — прервал молчание Кими, чувствуя смущение от того, что сказал это вслух. — Спасибо, Кими, — мягко и с улыбкой ответил ему Шарль, глядя на него как на младшего брата. — Макс выбрал, скажи, что не ожидаешь от него такого чувства стиля? — Я бы сказал, что вкус у Макса замечательный, — расплывчато и с неким намёком сказал Кими. Шарль наконец позволил себе мягко усмехнуться, только когда двери открылись.

𓇢𓆸

Боттас невольно ругался себе под нос, когда из-за своего умного, но слегка нахального босса ему пришлось схлопотать несколько штрафов и едва не снести чью-то клумбу, пока они разъезжали по городу в поисках лучшей цветочной лавки, чтобы сменить машину. В это же время на заднем сиденье Макс лично, что совсем на него не похоже, звонил, кажется, тринадцати людям одновременно, говоря коротко и ясно одни и те же слова: «дальний столик», «быстро», «для особого гостя», — на что в трубке отдавалось радостное и позитивное «Oui, bien sûr!». Спустя несколько минут на заднем сиденье стало на одно место меньше, потому что там стоял самый большой букет белых пионов, который когда-либо видел Боттас, зато Макс наконец сидел спокойно и довольно, раз в минуту постукивая носком туфли по воздуху. — Тебе жаловался на меня Кевин? — спросил Макс, глядя на часы. — Не думаю, что мне нужно говорить вам это, сэр, — ответил Боттас. — Но я бы не жаловался, если бы меня вызвали на работу, которую мне не пришлось бы делать, да ещё и заплатили бы. — Ну ты же его знаешь… — усмехнулся Макс, глядя на приближающуюся вывеску отеля. — Переживёт, — шутливо кивнул мужчина и добавил слова, от которых мир Макса сузился до одной полоски света, сверкнувшей за окном от платья какой-то дамы: — Любовь не ждёт! — Что? — удивлённо спросил Макс. — Простите, сэр, забылся, — пожал плечами Боттас и затормозил у отеля. Ферстаппен, который был готов вылететь пулей, как только увидит поребрик отеля, замер на заднем сиденье с непонятным выражением лица. — Макс… Вы идёте? Внезапное обращение по имени заставило Ферстаппена отмереть, его плечи расправились, и он схватил букет, желая опередить идущего к нему консьержа, обязанного открыть дверь машины. — И сегодня ты свободен, я буду за рулём, — бросил он на прощание. — Прошу прощения, хорошего дня, — сказал он, ловко выбираясь, молодому человеку, протягивая ему щедрые чаевые и направляясь в холл, чувствуя, что с каждым шагом ускоряется. Боттас, забрав несколько вещей с переднего сиденья, тоже вышел из машины, желая пройтись до кафе своей жены пешком. Консьерж и он обменялись понимающими взглядами, и водитель вручил ключи от машины. — Не убирайте машину, они скоро выйдут, — хмыкнул Боттас. Зайдя на ресепшен, Макс направился к лифтам. Интерьер и люди сливались в одно по обе стороны его бокового зрения, они проносились мимо, но всё же он удерживал себя от того, чтобы не побежать. Сегодня он на коне. И это гораздо лучше неудавшегося ужина с Вольфом, сделки и других проблем, с которыми он привык работать.

𓇢𓆸

Последнее, чего ожидал Шарль, когда открылись двери лифта, — это лицо Макса прямо напротив него. В одной руке тот держал слишком роскошный букет, его галстук слегка съехал, а свободная пятерня зарылась в волосы, поправляя светлые пряди. Глаза, устремлённые в пол, внезапно поднялись и встретились с зелёными. На лице Шарля невольно расплылась недоумевающая улыбка, а голова чуть наклонилась в знаке узнавания. Кими, застывший на своём месте, аккуратно потянулся к кнопке открытия дверей лифта, потому что эти двое замерли на месте и не собирались двигаться, ведя немой диалог глазами. — Неужели тебя понизили до шафера? — подал первым голос Шарль, отчего на лице Макса появилась теплейшая невольная улыбка. Кнопка подвела Кими — двери начали закрываться, но рука Макса оказалась надёжнее, и расстояние между ним и Шарлем почти полностью исчезло. Леклер, заметив это, вышел из лифта, заставляя Макса в том же темпе отступать, словно ведя в танце, и глядя на блондина снизу вверх. — Планы меняются, — мельком приподнял брови для акцента Макс и вручил наконец букет Шарлю в руки. — Мы с тобой поужинаем.

𓇢𓆸

В салоне было прохладно и свежо. Шарль мог поклясться, что уловил отдалённый знакомый парфюм — тот самый, что оставался на пиджаке Макса. Но он списал это на игру воображения. Мир за окнами плыл, рассыпаясь на краски и грани. Они спускались к гавани, и Макс, поймав в зеркале заднего вида взгляд, полный любопытства и нетерпения, решил первым подать голос. — Ты хорошо выглядишь, рад, что подошло. Шарль усмехнулся и вновь выглянул в окно. — Мистер Ферстаппен выразил желание провести особый вечер? — его глаза сверкнули весельем. — Скоро приедем? Макс кивнул, и Шарль принялся рассеянно крутить в пальцах одну из бусин, украшавших костюм. Что ж, видимо, его настоящая работа скоро начнётся. Но странное дело: ему не было ни страшно, ни противно, как случалось прежде. Нет. Он был рад, что в этот раз рядом с ним — Макс. Когда машина остановилась, взору открылся восхитительный небольшой ресторан, сверкающий свечами и огнями светильников. У входа стояла небольшая группа людей, явно прощаясь после хорошего вечера. Макс обошёл машину, открыл дверь и подал руку, помогая выйти, отчего Шарль вновь окинул его насмешливо-надменным взглядом, но всё же принял помощь и позволил потянуть его за собой к ресторану мимо нескольких работников и посетителей, некоторые из которых дважды бросали на них взгляд, явно узнавая, кто они. С Максом это было не так уж и неловко, как обычно. Особенно с его плечом рядом со своим. Если Шарлю нравился человек, то он становился самым преданным созданием, и в правильных руках ему было не стыдно признаться в этом. Всё-таки он позволил себе довольную улыбку, идя за Ферстаппеном в конец зала, с восторгом глядя на огни и закатное море. Может, Макс и был теми самыми правильными руками… Шарль с неподдельным интересом изучал меню, иногда бросая взгляды на Макса, и Ферстаппен незаметно наблюдал за этим, чувствуя, как внутри разгорается что-то давно забытое. Ради этого момента он бы ещё тысячу раз послал Стаки. — Часто водишь сюда девушек или… — Шарль не отвёл взгляда от меню, чувствуя, что может испортить момент своими словами. — Да, — пожал плечами Макс, отчего Леклер поднял на него глаза, но его встретил самый несерьёзный взгляд из всех возможных. — Люблю огромное липкое бумажное меню, утопленное в красном вине… И должен же я как-то оправдывать своё прозвище «плейбоя»? — хмыкнул Макс, и Шарль удивлённо ухмыльнулся, услышав в его голосе неожиданную лёгкость. — Ты из-за меню сюда ходишь? — спросил Шарль, не сумев прикусить язык, и вновь уставился в чёрные буквы на белом фоне. Он ощутил, как за соседним столиком кто-то пытается их сфотографировать или пялится. Макс лишь на пару секунд выглянул из-за его плеча, явно встретив камеру, без особых эмоций на лице. — Я чувствую, что скоро на меня наведут порчу все девушки мира. — Ну не только… — произнёс Макс, не опуская взгляд на меню ни на секунду. Ему хотелось уловить каждое движение Леклера, а Шарль ощущал, но не подавал виду, как голубые глаза продолжали неотрывно следить за его эмоциями. Где-то в отдалении звучала мягкая музыка, звон приборов и разговоры на разных языках. — Ландо сказал, что пока не стоит появляться в людных местах, — раздался звон хрусталя. — Все мухи только-только начинают слетаться на свежие сплетни. А это место я знаю… знаком с основателем. Шарль ухмыльнулся, делая глоток из бокала вина, что принёс официант, дав, конечно, сначала его попробовать. В меню даже нет цен, чтобы понять, сколько оно стоит, но от такого Шарль обычно не краснеет. — Что-нибудь посоветуешь? — спросил Леклер. — Доверишь мне заказ? — спросил Макс, приподняв бровь. — Твой вкус мне нравится… Ему можно доверять, — внезапно искренне сказал Шарль, намекая на всё, что вообще, чёрт возьми, сделал этот умопомрачительный мужчина за последние несколько дней. — Такие слова точно дорого стоят, попробую не ударить в грязь лицом, schatje. Непонятное выражение заставило Шарля отлипнуть от изучения меню, и он отложил его в сторону с мягкой ухмылкой. — Что это означает? — спросил он, склонив голову и подперев подбородок. Макс зеркально откинулся на спинку. — А ты не знаешь? — голубые глаза сверкнули. — Мне казалось, ты из нас двоих лингвист… — Прости, не часто бываю в северных странах в последнее время, — ответил Шарль и почувствовал укол от того, что хотел похвалиться знаниями датского. — «Сокровище», — ответил совсем не смущаясь Макс. — Мне показалось это забавным. Vooral je gezicht. — Хорошо, я тебя понял, — Шарль скрыл смущение под нахальством и покачал головой, не прерывая зрительного контакта с Максом, что сидел всё с той же самоуверенной улыбкой. — Et arrête de ricaner comme ça, petit effronté… — C’est moi, l’effronté? — не моргнув глазом ответил Макс, чем вызвал искреннее удивление Шарля. — Ты что, понимаешь французский? А раньше не мог сказать? — со стоном откинулся удобнее Леклер, приложив ладонь ко лбу. — Je pensais que tu savais qu'il y a plusieurs langues officielles aux Pays-Bas et en Belgique, — хмыкнул с удовольствием от выражения лица Шарля Макс и отвлёкся на официанта, сделав короткий и чуткий заказ на двоих. — Впредь буду осторожен в выражениях, — покачал головой Шарль. — Так и думал, — с насмешливой досадой произнёс Макс. — Стоило ещё подождать. — К слову, Ландо был явно недоволен твоим решением сделать из него посыльного, — усмехнулся брюнет. — Стоило занять чем-то его ленивый зад, — ответил Макс. Ветер обдувал их, и Шарль слышал, как волны с глухим стуком бьются о скалистый берег. — Но я ему доверяю. — Его хищная и в то же время удивительно мягкая улыбка озарила лицо, и Шарль не мог оторвать от него глаз. — Мы друзья уже несколько лет. — Ну, он довольно забавный, — произнёс Шарль, вспоминая этого молодого человека. — И язык у него подвешен. — Ещё бы, но он и мухи не обидит, — покачал головой Макс. — Наверняка придумал тебе прозвище или чего похуже. Это в его рутине для знакомств, — он закусил губу, делая паузу. — Тем более с тобой сложно держать язык за зубами. Что-то в твоём взгляде заставляет говорить как на исповеди. Шарль не знал, часто ли Ферстаппен устраивает такие вечера, но что-то заставило его внутренне собраться. — Правда? — зачарованный мягким взглядом Макса, Шарль отбросил другие мысли в сторону. — Я врать не стану… — продолжительно кивнул Макс. — Чем вызвано такое хорошее настроение сегодня? — сквозь смех говорил Шарль, плавясь под взглядом Макса. — Ещё бы его не было, я послал к чёрту самого раздражающего человека в конторе. — А я видел новостные заголовки, — сказал Шарль, решив не упоминать о звонке Пьера — он ещё не знал, как Макс относится к таким вещам. — Мне показали их днём на работе, когда я тебя покинул, — произнёс Макс. — Я не обращаю на это внимания. В этой короткой шумихе нет ничего страшного — мои акции, между прочим, неожиданно взлетели. Шарль почувствовал, как уголок его губ приподнимается в ответной улыбке. Шарль пытался понять натуру Макса. Ему отчаянно хотелось в неё проникнуть. Сначала он кажется холодным и собранным, но Леклер кожей чувствует: внутри этого человека что-то есть. Что-то тёплое. Особенно сейчас, когда тот вёл себя совсем иначе. Хотя, возможно, это лишь его собственные глаза хотели видеть в Максе такой образ. Монако сиял вдалеке, словно драгоценное ожерелье, рассыпанное по бархату ночи. — Я услышал эту мелодию в Праге несколько лет назад, — внезапно заговорил Макс, приковывая внимание Шарля. — Я не фанат театров и оркестров, но там… в них есть что-то удивительное. Классическая музыка в Европе — совершенно другого уровня. В те дни она не отпускала меня. — Перед его глазами всплыли снежные дни, проведённые с сестрой и матерью в сказочной Праге. — Мне она нравится, — признался Шарль. — Не помню, когда в последний раз был в театре… Он помнил. О, он отлично помнил. И внезапно — медленно, но пронзительно — образ развивающихся золотых волос и голубых глаз перед ним начал трансформироваться. Наконец грязноватый блонд Макса, его глаза цвета тёмного Атлантического океана вытесняли другое, давнее воспоминание. Нет, он не будет думать о том подонке… — Жаль, — выдохнул Макс то, чего обычно не говорил никому. — Мне кажется, если бы я услышал её рядом с тобой, то потерял бы голову. Сердце Шарля пропустило удар. Он почувствовал, как щёки предательски розовеют, а воздух между ними сгущается, становится почти осязаемым. Несколько минут они сидели в тишине. — У тебя хорошо получается играть в плейбоя, — выдавил Шарль под обвинительным взглядом Макса. — Впечатлю тебя, если расскажу о том, как мы с Ландо по молодости разнесли один бар в Италии? — спокойно спросил Макс. — Неужели передо мной сидит бунтарь? — хихикнул Шарль, вспоминая то, что сам творил. Да и творит… — Пока что в отставке, — кивнул Ферстаппен. Мелодия заиграла снова, чтобы умереть в лучах уходящего солнца, и Шарль смотрел на Макса, чувствуя: этот момент отпечатается в его памяти. Макс поделился с ним частичкой себя. Может, и фальшивой. И когда он ощутил, как его руку берут в свою, то не смог сдержать удивления. Макс смотрел на его растерянное лицо — Шарль был похож на оленя в свете фар. Гладкая кожа блестела в закатных лучах, и Максу до боли захотелось прикоснуться к нему. Шарль, чувствуя руку, чувствовал, что ходит по тонкому льду. Очень тонкому. — Я думал о тебе весь день, — признался Шарль, и в его обольстительном, мягком взгляде не было ни капли лжи. После долгого, изматывающего дня глаза Макса наслаждались тем, что видели перед собой: его личный успех, тёплый вечер в Монако, любимая музыка и ангел в его руках. — Не думаю, что тебе бы понравилось ходить со мной по офису, vogeltje. — Словно в старом кино или в театре, где задыхаются не от корсетов, а от слов и взглядов, что дарит ему Макс, Шарль почувствовал, что не может перестать улыбаться. — Peut-être… Он вовсе не собирался ничего менять в своей жизни, но вопросы и сомнения не давали покоя. Всё, чем он занимался до этого, вдруг показалось зыбким и неважным. Возможно, Фил Стаки прав: с ним что-то произошло за последние дни. Что-то неуловимо изменилось. Может быть, дело в Торгере Вольфе? Или в Льюисе, который так открыто гордился и восхищался своим наставником? Макс не находил ответа. Когда-то, очень давно, он мечтал об отце, которым можно гордиться и восхищаться. Но у мальчишки, любившего строить из кубиков башни и пирамиды, отец был совсем не таким. И это клеймо легло на всю его жизнь. — Мой коллега сказал, что был с тобой знаком, — нарушил тишину Макс. — Tu le sais bien, здесь меня знает каждый второй, у кого есть выход в интернет или кто следит за светской хроникой, — покачал головой Шарль, и волны перед глазами смыли возникшие образы прошлого, уступив место хищному блеску голубых глаз Макса. — Тебе знакомо имя Александра Альбона? — спросил блондин, чувствуя, как напряглось тело Шарля. Зелёные глаза раскрылись в совершенно новом удивлении. — Алекс? — сорвалось с его губ. — Ты знаешь Алекса? Он ощутил всё вокруг с новой силой. Перед глазами пронёсся образ друга. Их последний разговор и встреча. Тогда Шарль перебрал с алкоголем. Они поссорились, но Алекс, как и всегда, оставался рядом с ним и был таким терпеливым… Боже… Макс знает Алекса… Алекс его помнит… Макс удивился такой реакции Шарля и тут же кивнул, глядя на спектр эмоций в глазах брюнета. Тот сжал его руку так, словно Макс мог раствориться. — Да, он работает в филиале моей компании здесь. Удивление Макса сменилось чем-то тёмным и настороженным, когда на губах Шарля появилась улыбка облегчения. Леклер, заметив взгляд Макса, что явно ждал следующих объяснений, заставил себя прийти в себя и заговорить вновь. — Мы учились вместе, — выдохнул Шарль, не выдержав давящего напряжения. Макс мгновенно смягчился, уловив, что тема для Шарля болезненна. — Я видел его иногда, после… выпуска, — соврал он, — но мы не общались. — Он сказал, что не видел тебя лет шесть. Конечно, не видел. После того как Шарль окончательно, после двадцати, пустился во все тяжкие, а Алекс поступил в Принстон, их пути разошлись навсегда. Макс понял: Шарль больше ничего не скажет. Он расстроил его. Ферстаппен не умел подбирать выражений — если не считать выверенных цитат для журналов. Он чувствовал, что нужно что-то сказать, но не мог. Не хотел. Слова застревали где-то в горле. Другая мелодия стихла. Так они и сидели в тягостном молчании, и Шарлю казалось чудовищным, что он не может вымолвить ни слова. Максу это надоело. Он мягко поставил бокал на стол, привлекая внимание Шарля. Ферстаппену вдруг стало плевать на все правила. Ему нравилась компания Шарля, и его внутреннее «я» отчаянно хотело сделать этого человека счастливым, разрушить новую стену между ними. Он не хотел — и не собирался — относиться к Шарлю как к декорации или дорогой игрушке, что должна просто радовать глаз. — Моя мать, — начал он, чувствуя, как Шарль мягко проводит глазами по его сжатой челюсти, — была учительницей музыки. Она вышла замуж за моего отца, отпрыска очень богатой семьи, который бросил её ради другой женщины. Брюнет устроился поудобнее, внимая каждому слову. Шарль знал: история, которую рассказывает Макс, до боли банальна. Такие случаются сплошь и рядом, калеча судьбы и множа число одиноких женщин и несчастных детей, которым трудно смириться с уходом отца — героя, внезапно оказавшегося фальшивкой. Одни рано или поздно принимают это. Другие — нет. Макс был из числа последних. — Я дал своей матери и сестре всё, что они заслужили, — продолжал он. — Я был страшно зол на отца за то, что он с ней сделал. Позже мне пришлось заплатить психологу десять тысяч долларов, чтобы избавиться от этого комплекса. Согласись, испытывать злость к отцу ежеминутно — это уже клиника. «Здравствуйте, меня зовут Макс Ферстаппен, я страшно зол на своего отца…» Шарль горько рассмеялся и поднял голову, чтобы заглянуть в глаза Макса. Ему казалось, что Макс — именно тот человек, за которого он его принимает. — Лично я, выложив десять тысяч, злился бы ещё сильнее. Ферстаппен понял: Шарлю знакома эта боль. Конечно, знакома — как иначе, судя по тому, что рассказали ему Ландо и Валттери. — Мой отец был президентом компании, — в голосе Макса зазвучали торжествующие нотки, — которой я сейчас управляю, хотя ранний её вариант продал по частям. — И что на это сказал психолог? — спросил Шарль, не отводя взгляда. — Что я выздоровел, — пожал плечами Макс. — Серьёзно? Значит, ты расквитался с ним. И теперь наверняка счастлив, — покачал головой Шарль, и мысли его невольно обратились к собственному отцу. Макс пристально взглянул на Шарля. Это ещё вопрос — расквитался ли? — Что ж… — Он вновь увеличил между ними дистанцию. — Когда я думаю о моменте, когда был счастливее всего, в голову приходят винные поля рядом с маминым домом. — Вы и вино производите? — удивлённо спросил Шарль, представляя Макса где-то среди виноградных лоз. — Мама захотела, и я купил ей винодельню… — как-то вскользь добавил Макс. — Это уже после мести отцу, — он усмехнулся, и его взгляд завис где-то в пространстве, наблюдая за огоньками. — Целая неделя тишины и покоя… — Шарль всем нутром почувствовал, как изменились эмоции Макса и как смягчились его глаза и голос, но секунда — и это исчезло где-то в свете тех же огоньков. — Хотя это довольно скучно, не могу жить без моих любимых светских раутов. — Я терпеть их не мог, — сорвалось с языка Шарля. — Поэтому ненавидел и La Rosey… там постоянно званые вечера и вечеринки… но вечеринки я всё же любил. — Погоди… La Rosey? — прервал его Макс. — Я должен был перевестись в La Rosey в выпускном весеннем семестре на дополнительные курсы, — признался Макс, и в глазах Шарля сверкнуло что-то болезненное. — Я сбежал оттуда перед выпускным годом, — продолжил Шарль, а глаза Макса непонимающе оглядели его, и внезапно на него снизошло озарение: вот почему фамилия Леклер казалась ему знакомой. — Но моя сестра училась там… и… не ты ли тот Леклер, за которым остались все награды по горнолыжному спорту? — спросил Макс. — Чёрт, я, кажется, видел твою фотографию в альбоме сестры. — Да, я был хорош, — Шарль смотрел куда-то в никуда, словно рылся в потаённых глубинах сознания. — Можешь не рассказывать, если не хочешь, — добавил Макс удивительно мягко. — Ничего, всё в порядке. La Rosey было интересным местом, — голос Шарля звучал немного отстранённо. — Эм… К слову о родителях… Моих свели их родственники, они учились в одном университете, — сейчас он словно рассказывал не свою историю, а что-то настолько далёкое и отдельное, что казалось артефактом его прошлой жизни. — Им пришлось полюбить друг друга уже после брака… Довольно старомодно, но, знаешь? Они действительно смогли создать семью… Не идеальную, но какие семьи могут быть идеальными? — он улыбнулся уголками губ и, не дожидаясь ответа Макса, устроился удобнее. Шарль вновь взглянул на блондина — тот ухмылялся его секундному замешательству, но промолчал, позволяя продолжать. — А пару месяцев назад я увидел в газетах новость о помолвке моего старшего брата — Лоренцо. — Шарль запнулся, но продолжил: — Он пошёл по стопам отца, но, судя по снимкам… они уже друг другу нравятся. Макс чувствовал, как внутри разливается странный прилив сил от того, что Шарль делится с ним не выверенными фразами для светских бесед, а чем-то личным. Они сидели в тишине, и это молчание было наполненным, тяжёлым от недосказанного. — Тебя беспокоит, что вы не общаетесь? — спросил Макс. Шарль закусил губу и чуть приподнялся, отчего его голова ударилась о светильник над головой; он очаровательно улыбнулся и сел обратно. — Бо́льшую часть времени я думаю о том, что жизнь складывается так, как должна… И если что-то происходит, значит, это имеет значение, — продолжил он, поправляя волосы. — Веришь в судьбу? — со скепсисом приподнял бровь Макс. Шарль задумался, слишком серьёзно для такой беседы и такого места. Он подумал обо всём, что происходило в его жизни, о людях, которых встречал, и под терпеливым взглядом Макса продолжил: — Верю… точно верю, — усмехнулся он и случайно задел ногой ботинок Макса. — А иначе как без судьбы с такими ногами? Знаешь, какие у меня длинные ноги? — Шарль говорил с той пленительной, мурлыкающей интонацией, от которой у Макса внутри всё переворачивалось. — Метр десять от бедра до кончиков пальцев. Так что сейчас ты получаешь терапию длиной в два метра двадцать сантиметров. Причём почти даром. За каких-то десять тысяч евро. Макс наконец рассмеялся в голос — раскатисто, свободно, откинув голову назад. — Десять тысяч, — выдохнул он, отсмеявшись, и поймал лодыжку Шарля под столом, глядя прямо в недовольные глаза последнего. — Это неплохо.