Алый закат на Тихом Дону

      Весь остаток дня я работала как в тумане. Дарья Мелехова, проходя мимо нашего надела, то и дело бросала на меня косые взгляды и пересмеивалась с другими бабами. Её смех — звонкий, недобрый — колол меня в спину. Степан, к счастью, был занят ремонтом колеса у арбы и ничего не замечал, но я видела, как Аксинья то и дело прикрывает глаза рукой, всматриваясь в сторону мелеховского стана. Она почувствовала: что-то изменилось.       Вечером, когда солнце коснулось края степи и жара начала спадать, уступая место душным сумеркам, мы стали собираться домой. Степан запряг коней, молча помог мне забраться на охапку скошенного сена. — Устала? — спросил он, и в его голосе промелькнула прежняя забота. — Ноги гудят, Степа. И в голове как колокол звонит. — Ничего, — он потрепал меня по колену тяжелой рукой. — Дома ополоснешься, молочка выпьешь — и спать. Завтра воскресенье, в церковь пойдем. Молиться надо, Люся. Чую я, беда над Доном крылья расправила.       Я кивнула, глядя на его широкую спину. Мне было невыносимо стыдно. Этот человек был готов за меня жизнь отдать, а я… я стояла в балке с тем, кого он ненавидел больше всех на свете.

***

      Хутор встретил нас привычным шумом: хлопаньем калиток, мычанием коров, вернувшихся с пастбища, и тягучими песнями, что затягивали девчата на проулках. Но стоило нашей арбе поравняться с мелеховским двором, как всё внутри меня сжалось.       У плетня стоял Пантелей Прокофьевич. Он яростно копался в какой-то сбруе, но завидев Степана, выпрямился. Его хромая нога заметно подрагивала. — Степан Михайлович! — крикнул старик, и голос его сорвался на хрип. — Ты бы за сестрой-то получше присматривал. Мой кобель-то дурной, известно, но и твоя овечка, видать, не прочь с волком погулять.       Степан натянул вожжи так резко, что кони всхрапнули и осадили назад. — Ты что баишь, старик? — голос брата стал пугающе тихим. — Перегрелся на солнце? — Не я баю, люди бают! — Пантелей Прокофьевич в сердцах швырнул вожжи на землю. — У криницы их сегодня видели. Григорий мой девкам не пропуска дает, а твоя-то… синеглазая… стоит, за руки держится! Ты мне сына не порти, Астахов! Ему на Наталье Коршуновой жениться скоро, а он всё об ваши пороги расшибается!       Мир вокруг меня поплыл. Я видела, как медленно, словно в замедленной съемке, Степан оборачивается ко мне. Его лицо, только что усталое и доброе, превращалось в маску из застывшего чугуна. — Это правда, Людка? — спросил он. И в этом вопросе было столько надежды на мое «нет», что мне захотелось умереть прямо там, на груде сена.       Я молчала. Лгать было бесполезно — Дарья уже разнесла весть. Да и я врать брату не хотела, не после того, что он для меня сделал.       Степан не ударил меня. Он просто спрыгнул с арбы, подошел и, схватив за руку, рывком сдернул вниз. Я больно ударилась о землю, но он даже не заметил. — В дом, — приказал он.       Мы вошли в курень. Аксинья прижалась к печи, боязно втянув голову в плечи. Она знала этот тон, знала его этот взгляд.        Степан подошел к божнице, сорвал нагайку, висевшую на гвозде. Повернулся ко мне. — Я тебя… я тебя, сироту, из навоза вытащил, — заговорил он, и голос его дрожал от невыплаканной ярости. — Я тебя от каждой пылинки берег. Думал, хоть ты у меня человеком будешь… А ты с ним? С тем, кто мой дом опозорил? С тем, кто Аксинью у меня выкрал? — Степа, он просто воды просил! — вскрикнула я, пятясь к двери. — Молчать! — он замахнулся, но рука его в воздухе задрожала и опустилась. Он не мог ударить меня. Не мог. Любовь к сестре, та единственная чистая нить, что связывала его с миром, не давала ему опуститься до побоев.       Он с размаху ударил нагайкой по столу, так что глиняная кружка разлетелась вдребезги. — В горницу! Под замок! — прорычал он. На минуту мне даже показалось, что его голос дрожит. — Пока война не начнется — из дома не выйдешь. А если увижу Мелехова под окнами — пристрелю как собаку. И его, и тебя.       Он быстро вытолкал меня в маленькую боковую комнатку и с лязгом провернул ключ в замке.        Я осталась одна в темноте. Пахло старым сундуком и сушеным цветом липы. Я опустилась на пол, прижавшись лбом к холодному дереву двери. За стеной слышались тяжелые шаги Степана и тихий, приглушённый плач Аксиньи. — За что ты её так, Степа? — донесся до меня её дрожащий голос. — Она ведь молодая… сердцу не прикажешь… — Уйди, — глухо ответил он. — Не беси меня, Аксинья! Не то за обоих сразу ответишь. Она моя кровь. Я её в обиду не дам. Ни Мелехову, ни самому дьяволу.       Я закрыла глаза. В моей голове крутились кадры из будущего: атаки в конном строю, окопная грязь, тифозные бараки. Григорий уйдет на войну через неделю-другую. А я заперта. И единственное, что у меня осталось — это запах полыни, который, казалось, въелся в мою кожу после того короткого прикосновения у родника.       Где-то далеко, на другом конце хутора, забрехали собаки. Я подошла к окну. Оно было маленьким, с тяжелой решеткой. В лунном свете я увидела силуэт всадника, медленно проезжающего по проулку. Это был он. Григорий не подходил к дому, он просто смотрел на наши окна, и его конь нетерпеливо прядал ушами.       Он знал, что я здесь. И я знала, что он не уйдет просто так. Но между нами теперь стояла не только Аксинья, но и вся та яростная, отчаянная любовь Степана, которая была страшнее любой ненависти.