Алый закат на Тихом Дону

      Ночь в запертой горнице тянулась бесконечно. Узкое оконце пропускало лишь бледный, призрачный свет луны, который ложился на некрашеный пол неровными полосами. Хутор затихал. Смолкали последние голоса, переставали хлопать калитки, и только сверчки в завалинке надрывались в своем неумолчном звоне.       Я сидела на кровати, обняв худые колени. В голове, сменяя друг друга, крутились мысли о том, как странно тасуется колода судьбы. В моем времени я была свободной, сама решала, с кем говорить и куда идти. Здесь же я была собственностью — сначала брата, потом, возможно, мужа. Но эта «собственность» была окутана такой болезненной, исступленной защитой Степана, что от неё становилось душно.       За дверью послышались тихие, осторожные шаги. Ключ в замке не повернулся, но я поняла, что кто-то стоит там, прижавшись к доскам. — Люся… Люсь, спишь? — тревожный шепот Аксиньи был едва различим. — Не сплю, Ксюша. — Степан во дворе, — продолжала она быстро и сбивчиво. — Коней поит, а потом на сеновале ляжет, чтобы прохладнее было. Не серчай на него, девка. Он от большой любви лютует. У него ведь, кроме тебя, и правды в жизни нет никакой. — Какая же это правда, Ксюша, если он меня под замок, как воровку? — я подошла к двери, прижавшись губами к щели. — Такая уж наша доля девичья, казачья… — Аксинья тяжело вздохнула, и я почти физически ощутила её печаль. — Слушай меня. Гришка… он за садом дожидается. Передал через Дарью, что будет ждать у старой левады, когда месяц за тучу зайдет. Хочет прощаться. Завтра по хутору гонцы поедут, Люся. Мобилизация.       Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Мобилизация. Слово из учебников истории, пахнущее порохом и бедой. — Как же я выйду? Дверь заперта. — Окно открой. Раму выстави, она на одних гвоздиках держится, Степан по весне не закрепил толком. Только тихо… ради Христа, тихо. Если поймает — не сносить нам голов.       Шаги Аксиньи удалились. Я замерла, вслушиваясь в ночные звуки. Со двора доносилось мерное похрапывание коней и звяканье ведра — Степан еще не ушел на сеновал.       Я подошла к окну. Старое дерево поддалось не сразу. Пальцы ныли, ногти скребли по сухой замазке, но я работала с каким-то остервенением. Наконец, рама подалась, скрипнув так, что у меня замерло сердце. Я подождала минуту, затаив дыхание. Тишина.       Выбраться наружу оказалось делом нехитрым для молодого, гибкого тела Людмилы. Я спрыгнула в густые заросли крапивы, обжигая ноги, но даже не охнула. Пригибаясь, поползла сквозь сад, где пахло прелыми яблоками и ночной фиалкой.       Старая левада находилась за огородами, у самого обрыва к Дону. Там, в тени столетних верб, стоял густой мрак. — Гриша? — позвала я шепотом.       Тень отделилась от ствола дерева. Григорий шагнул ко мне, схватил за плечи и притянул к себе так крепко, что стало трудно дышать. — Вышла всё-таки… — выдохнул он мне в волосы. — Синеглазка моя… Думал, Степан тебя в кандалы заковал. — Завтра война, Григорий? Правда?       Он отстранился, заглядывая мне в лицо. В лунном свете его шрам над бровью казался черной полосой. — Правда. В станице уже списки вывесили. Мы с Петром в первой очереди. Завтра на рассвете сбор у правления.       Он замолчал, и я увидела, как его челюсти сжались. В этом парне, еще вчера игравшем с девками, вдруг проступил солдат — жесткий, всегда готовый к смерти. — Я ведь зачем звал… — Григорий запнулся, и его рука неловко коснулась моей шеи. — Ты не слушай, что про меня на хуторе бают. Что я гулящий, что Аксинью позорю… Я до встречи с тобой будто в темноте жил. А теперь… Уйду я, Людмила. Не знаю, вернусь ли. На германца идти — это не на скачки. — Ты вернешься, — перебила я его, хватая за лацканы рубахи. — Ты должен вернуться. Слышишь? Не смей лезть под пули ради геройства.       Григорий коротко и горько усмехнулся. — Геройство… Какое там. Просто знай: я тебя ждать буду просить. Не выходи замуж, пока я там. Степан тебя за богатого сосватает, я знаю. За Кошевого или еще за кого из крепких… Не иди, Люда. Дождись меня.       Он залез в карман шаровар и достал что-то маленькое. На мою ладонь лег простенький серебряный крестик на вытертом шнурке. — Материн еще. Возьми. Пущай у тебя будет. Если убьют меня — сохрани на память. А если вернусь — сама мне на шею наденешь.       Я прижала холодное серебро к губам. Слезы, которые я сдерживала весь день, всё-таки хлынули из глаз. Я сняла свой крестик, что остался со мной ещё из той жизни, и повесила на шею Мелехова. — Я буду ждать, Гриша. Клянусь тебе. - сказала я, прижимаясь к его груди.       Он снова обнял меня, и на этот раз его поцелуй был соленым от моих слез и горьким, как та самая полынь. Это был не поцелуй любовника, а клятва двух людей, которых разлучает не воля брата, а сама история. — Прощай, Людмила Андреевна, — прошептал он, отстраняясь. — Уходи. Степан может проснуться.       Я смотрела, как он уходит в темноту, ведя на поводу коня, и чувствовала, как в груди разрастается холодная пустота. Я знала, что завтра на рассвете хутор Татарский огласится плачем сотен женщин. И я буду одной из них, но мой плач должен быть беззвучным, чтобы не выдать тайну, за которую Степан никогда меня не простит.       Когда я забралась обратно в горницу и вставила раму на место, небо на востоке уже начало сереть. Мобилизация началась. Мир, в который я попала, окончательно сорвался с петель.