Волга ещё не замёрзла

      Гипс чесался.       Не снаружи, а внутри, глубоко, там, где кость только начала срастаться и теперь делала это заново. Зуд был тупой, непрерывный, он шёл из-под самой кожи, и достать его было невозможно. Руслан просунул карандаш под край гипса, провёл. На секунду полегчало, а потом кожа загорелась ещё злее, будто он растёр комариный укус до крови. Карандаш полетел на пол и закатился под кровать.       Он лежал на спине и смотрел в потолок. На старые разводы от протечек, прошлогодние, ещё с февраля, когда снег на крыше таял, а трубы в перекрытиях текли. Он помнил эти разводы наизусть: вот эта, над люстрой, похожа на контур Волги, а эта, в углу, – на лицо, если долго смотреть. Сегодня это лицо казалось разбитым, как его собственное.       Он повернул голову и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле окна. Скула с красно-фиолетовым пятном, с жёлтыми краями. Рваная рана на губе, которая снова открылась, когда он пытался поесть. Под глазом темнеет фингал. Нос вроде дышал нормально, но переносица опухла и болела при прикосновении. Коля постарался. И Димон. И Гера.       Особенно Гера.       Он помнил первый удар – прямой в челюсть. Помнил, как что-то щелкнуло в скуле, когда Гера ударил второй раз. Помнил вкус крови во рту. Помнил, как Коля схватил его за шиворот и впечатал лицом в столб беседки. Помнил, как Димон держал его за плечо, помогая Коле. И помнил слова Геры: «Лицо ваше». Сказанные ровно. Без эмоций.       Он тогда не жалел о том, что сказал. Не жалел и сейчас. Он ударил словом и получил в ответ кулаками. Это было ожидаемо. Это было почти честно. Но под слоем боли и упрямства, саднило другое: Гера не показал заметки. Гера сказал «доходяг не бью». А потом ударил. Значит, Руслан перестал быть доходягой. Значит, он стал кем-то, кого можно бить. Кем-то, кто заслужил.        Он сел на кровати. Правая рука в гипсе висела на перевязи – постоянная тяжесть на шее, как будто носишь сумку, которую нельзя снять. Левой он поправил подушку, поднял карандаш с пола и сунул в ящик стола. Потом встал и пошёл на кухню.       На плите стояла каша под крышкой. На столе записка, придавленная солонкой. «Я позвоню из школы, проверю, как ты». Руслан прочитал, смял записку и бросил в ведро. Есть не хотелось, да и челюсть болела. Каша так и осталась стоять под крышкой, медленно остывая.       Он вернулся в комнату и снова лёг.       Телефон у Геры. В заметках всё. «Глаза на солнце зеленовато-золотые». Он помнил тот день, когда записал это: стоял у окна в коридоре, ждал, пока Гера пройдёт мимо, и когда тот прошёл, солнечный свет упал ему на лицо, и глаза вспыхнули – правда зеленовато-золотые, как бутылочное стекло. «Облизывает губы перед ударом». Он записал это после избиения Герой очередного первокурсника. Только вчера он не облизнул губы перед ударом. Поэтому Руслан совсем не ожидал.       «Он красивый, даже когда он зверь». Это он написал после того вечера у гаражей, с Серёгой. Теперь он думал: а красивый ли он, когда бьёт не кого-то чужого, а его самого? Когда говорит «лицо ваше» и отворачивается? Красивый ли он, когда Руслан стоит на коленях в снегу с разбитым лицом, а Гера уходит, не обернувшись?       Ответа не было. Или был, но Руслан не хотел его признавать.       Он закрыл глаза. Если бы Коля или Димон прочитали заметки, они бы его закопали. Но они не прочитали. Гера им не показал. И Руслан помнил это отчётливо: как Гера стоял с его телефоном, а Коля тянулся через плечо и ныл: «Дай гляну, чё там». И Гера сказал: «Ничего». Солгал своим.       Ради него? Или ради себя?       Руслан перевернулся на левый бок и уставился в стену. На стене висела старая афиша с соревнований — «Первенство области по плаванию», и его фамилия в списке участников, напечатанная мелким шрифтом. Он смотрел на эту афишу и вспоминал, каково это – когда тело слушается, когда руки рассекают воду, когда ты чувствуешь себя сильным. Теперь правая рука висела на перевязи, лицо превратилось в месиво, и он даже не мог улыбнуться без боли.       Через месяц соревнования. Если рука заживёт. Если он вообще сможет вернуться в воду.       Он встал, взял обычную тетрадь в клетку и сел на кровать. Открыл на чистой странице, прижал левой рукой и взял ручку.       Писать левой было трудно, ручка выскальзывала, дрожащие пальцы не слушались. Он выводил каждую букву медленно, старательно.       «Он не показал им заметки. Сказал, что я беззащитный, и не тронул. А потом я открыл рот, и он ударил. Я назвал его трусом. Я попал в точку, и он ударил. Значит, я был прав».       Перечитал. Криво. Косо. Но разборчиво.       «Если бы он хотел меня убить, он бы уже сделал это. Почему он этого не сделал?»       Ответа не было. Но сам факт, что он записал этот вопрос, немного успокоил.       Он встал и пошёл на кухню. Каша всё ещё стояла на плите, и плёнка на ней стала толще. Руслан снял крышку, посмотрел на кашу, потом накрыл обратно и полез в шкаф за чаем.

***

      На следующий день мать пришла раньше обычного.       Руслан услышал, как ключ поворачивается в замке не в шесть, как всегда, а в начале пятого, когда за окном ещё только начинало темнеть. Она вошла тихо, почти на цыпочках, но половица в прихожей всё равно скрипнула – отец каждый год обещал прибить её и забывал. Руслан не вышел из комнаты. Он лежал на кровати и смотрел в потолок, на старые разводы от протечек.       С кухни потянуло знакомым запахом – лапша, укроп. Суп. Она варила его с самого его детства, каждый раз, когда он болел или когда ей казалось, что он болен. Но сегодня она не позвала его к столу. Просто стояла у плиты и молчала.       Он встал и вышел в кухню.       Мать стояла спиной к нему, у плиты. Кастрюля уже стояла на конфорке, но газ под ней не горел – она просто держалась за ручку, глядя в стену перед собой. Пальцы у неё были тонкие, с набухшими суставами – учительские пальцы, которые тридцать лет держали мел и красную ручку. Она не услышала его шагов и вздрогнула, когда он подвинул табуретку.       — Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Суп почти горячий.       Руслан сел. Она поставила перед ним тарелку с синим ободком, из которой он ел в детстве. От тарелки шёл пар, и запах был таким густым и домашним, что у него на секунду защипало в носу. Он взял ложку левой рукой и начал есть.       Мать села напротив. Она не смотрела на него. Её глаза были красными от усталости, от долгих часов без сна. Она теребила край скатерти, находя пальцами старую заштопанную дырку. Руслан заметил, что она не задаёт вопросов. Не спрашивает, откуда синяки. Не спрашивает, кто его избил. Она просто сидела и молчала.       Она знала. Не детали, не имена, но она знала, что это не просто драка. Что это только начало. Что он во что-то вляпался и не может из этого вылезти. Знала и молчала. Потому что спросить – значит услышать ответ. А ответа она боялась больше, чем тишины.       Но было что-то ещё. Что-то, чего Руслан не понимал. Она была не просто уставшей, она была подавленной. Как будто случилось что-то ещё, кроме его избитого лица. Что-то, о чём она не говорила.       — Руслан, — сказала она наконец, и её пальцы замерли на скатерти. — Я поговорила с тётей Леной. Она готова тебя принять. На пару недель. Или на месяц. Или…       Она не договорила. Руслан перестал жевать и поднял глаза от тарелки.       — Или насовсем, — закончил он за неё.       Мать не ответила. Её глаза – такие же синие, как у него, но выцветшие, как старая джинса, – смотрели куда-то мимо, в стену за его спиной.       — Я подумаю, — сказал он.       — Там техникум рядом. Можно перевестись. Я узнавала, документы недолго собрать…       — Мам. Я же сказал: я подумаю.       Она замолчала. Пальцы снова нашли заштопанную дырку и замерли. Руслан доел суп молча, встал и поставил тарелку в раковину. Когда он вышел из кухни, она всё ещё сидела за столом, глядя в одну точку.        В своей комнате Руслан сел на кровать и закрыл глаза.       Саратов. Тётка. Перевод. Можно начать с чистого листа. Можно выжить.       Но внутри что-то сопротивлялось. Как будто уехать сейчас значило бы оставить что-то незаконченным. Руслан назвал Геру трусом, и он ударил. Значит, попал в точку. Значит, Гера боится. Боится, что Руслан прав.       И это что-то меняло.       Он открыл глаза и посмотрел на тетрадь. Взял её, открыл на чистой странице. Левая рука уже немного привыкла, и буквы выходили почти ровные.       «Я не уеду. Он ударил меня, потому что я был прав. Он боится. Я хочу понять, чего именно».       Закрыл тетрадь. За окном стемнело. Мать на кухне включила телевизор. Руслан лёг на спину и уставился в потолок.       Завтра он скажет ей, что не едет. Что возвращается в техникум. Что будет ходить на пары, несмотря на гипс и разбитое лицо.       Он просто лежал и слушал, как мать моет посуду, и этот звук был родным и успокаивающим, как будто ничего не случилось, как будто он снова маленький, и она рядом, и завтра не надо никуда идти и никому ничего доказывать.       Он закрыл глаза.       За стеной тихо играл телевизор. Мать выключила воду и замерла. Он слышал, как она стоит у окна и молчит. Может быть, смотрит на серый двор, на голые липы, на снег. Может быть, думает о том же, о чём и он: что Энгельс – это ловушка, из которой нет выхода. И что её сын почему-то отказывается из неё бежать.

***

      На третье утро он проснулся рано. Боль стала привычной – и в руке, и в лице. Он уже не вздрагивал, глядя на своё отражение: синяк на скуле из фиолетового стал желтовато-зелёным, губа затянулась, но шрам ещё оставался. Он выглядел так, будто его били. Потому что его, блядь, били.       Будильник не звенел, мать уже ушла, на столе лежала записка. «Еда на плите. Будь осторожен». Руслан постоял над запиской, потом перевернул её чистой стороной вверх.       Снег за окном то начинался, то прекращался. Ветки голых лип чернели на фоне серого неба. Руслан сел за стол и посмотрел на гипс. Белый, твёрдый, с обмахрившимися краями. Три недели. Три недели носить эту штуку, и только потом – к Гере. Нет. Ждать он не будет. Завтра в техникум.

***

      Вечером он стоял у двери в кухню и смотрел, как мать разогревает ужин. Она двигалась медленно, почти механически. Когда она повернулась и увидела его, он сказал:       — Я завтра иду на пары.       Мать замерла. Половник в её руке застыл над кастрюлей.       — Руслан…       — Я уже решил.       Она поставила половник на подставку и вытерла руки полотенцем, хотя они были сухие. Пальцы снова нашли край скатерти.       — Там тебя… — она запнулась. — Ты же знаешь, кто там.       — Знаю.       — Будь осторожнее, — сказала она тихо.       — Хорошо.       Он развернулся и пошёл в свою комнату. За спиной, на кухне, мать опустилась на табурет – он услышал, как скрипнуло дерево, – и затихла.       Ночью он почти не спал. Лежал на спине и смотрел в потолок. Завтра он увидит Геру. Завтра он войдёт в кабинет, и все увидят его лицо, и Коля что-нибудь скажет, и Димон заржет, и Вова промолчит. И Гера поднимет голову от телефона и посмотрит на него.       За стеной, на кухне, мать всё ещё сидела за столом. Просто сидела и смотрела в темноту за окном. Завтра её сын уйдёт туда, откуда она хотела его увезти. Она не могла его остановить и не знала, имеет ли на это право.       А где-то в другом конце города полковник Марков уже получил жалобу от сына и набрал номер своего человека в налоговой. Но этого Руслан пока не знал. Как не знала и его мать. Они оба думали, что худшее уже позади.       Они ошибались.

***

      Коля скучал.       Это было не то слово «скука». Скука была летом, в деревне у бабки, когда делать нечего, кроме как плевать в потолок и считать мух на окне. То, что Коля чувствовал сейчас, было хуже. Это было похоже на зуд – такой же, какой Речной, наверное, чувствовал под своим гипсом: глубоко, внутри, и не почесать.       Он сидел в столовой и ковырял вилкой макароны. Макароны были холодные, склизкие, невкусные – повариха, как всегда, переварила. Коля съел две ложки и бросил. Димон сидел напротив, жевал булку с котлетой и что-то рассказывал про движок, который они с батей перебирали в выходные. Коля не слушал. Он смотрел поверх головы Димона, туда, где у входа в столовую толпились первокурсники, и искал глазами хоть кого-то, к кому можно прицепиться.       Никого.       Точнее, люди были – полная столовая народу, но все какие-то одинаковые, серые, безликие. Они ели, смеялись над своими шутками, хлопали друг друга по плечу и не смотрели в его сторону. С ними было неинтересно. Они боялись сразу, ещё до того, как он открывал рот, и от этого всё удовольствие сходило на нет.       Раньше был Речной.       Коля ткнул вилкой в макаронину и раздавил её. Речной был особенный. Он не боялся. То есть боялся, конечно, но не так, как другие. Другие боялись и сразу сдавались: лепетали извинения, опускали глаза, убегали. Речной боялся, но не сдавался. Он смотрел своими синими глазами прямо в лицо и молчал, или огрызался, или, как тогда у поликлиники, орал так, что Коля сам на секунду растерялся. А последний раз он вообще назвал Креста трусом. Прямо в лицо. При всех.       С ним было интересно. С ним была игра.       А теперь Речной сидел дома со своим гипсом и разбитым лицом, и Коля не знал, вернётся ли он вообще. Может, его так отмудохали, что он теперь до конца семестра не появится. Может, переведётся. Может, мама-училка наконец заберёт его в свой Саратов.       — Слышь, Димон, — Коля отодвинул тарелку. — А чё Речной не ходит? У него рука сломана, а не ноги. Мог бы и прийти.       Димон прожевал и безразлично пожал плечами:       — А зачем ему? У него освобождение.       — Ну, не знаю. Учиться.       — Может, боится, — предположил Димон и откусил ещё. — После того, как мы его... Ну, ты помнишь.       Коля помнил. Ещё бы он не помнил. Речной стоял на коленях в снегу, с разбитым лицом, и улыбался. Разбитой губой, окровавленными зубами. И смотрел на Геру так, будто это он победил.       — А вот раньше не боялся, — Коля понизил голос и наклонился над столом. — Раньше ходил и смотрел. У него яйца есть, у этого пловца.       Димон хмыкнул.       — Были. Теперь мы их ему отбили.       Коля откинулся на стуле и оглядел столовую. У окна сидели две девчонки с первого курса. Они пили чай и обсуждали что-то своё, не глядя по сторонам. Коля посмотрел на них и представил, как подходит и говорит что-нибудь грубое, просто чтобы увидеть, как они испугаются. Но от одной мысли стало скучно. Испугаются – и что дальше?       — Пошли на двор, — сказал он, вставая.

***

      На дворе было пусто и холодно. Снег, который шёл с утра, перестал, но ветер остался – колючий, ноябрьский, пробирающий под куртку. Коля закурил, привалившись плечом к столбу беседки, и стал смотреть на дверь техникума. Димон стоял рядом и листал что-то в телефоне.        И тут из-за угла вышел парень.       Мелкий, щуплый, в очках с толстыми линзами, от которых глаза казались неестественно большими. Портфель болтался ниже спины и хлопал по ногам при каждом шаге. Он шёл быстро, глядя под ноги, и явно надеялся, что его никто не заметит.       Коля заметил.       Он ничего не планировал, просто, когда парень проходил мимо, выставил ногу. Подножка вышла почти машинально, без подготовки, без удовольствия. Парень запнулся, взмахнул руками и упал на асфальт, больно ударившись коленом. Портфель отлетел в сторону и шлёпнулся в снег.       — Извини! — парень тут же начал подниматься, быстро-быстро, как жук, которого перевернули на спину. Очки съехали набок, на колене проступило тёмное пятно, кажется, он разодрал джинсы. — Я не заметил тебя, извини, я просто…       Он лепетал и лепетал, не останавливаясь, и в его голосе был такой ужас, будто Коля не подножку ему подставил, а нож к горлу приставил. Коля смотрел на него сверху вниз и ждал. Ждал злости, дерзости, хоть чего-нибудь. Ну давай, скажи «ты чё творишь?», скажи «пошёл ты», толкни хотя бы. Дай мне повод.       Но парень просто стоял и трясся, и в его глазах за толстыми линзами был только страх – жидкий, бесцветный, как вода из-под крана.       — Вали, — сказал Коля.       Парень подхватил портфель и побежал, прихрамывая на ушибленное колено. Димон заржал и крикнул вдогонку что-то про «очкарика», но Коля даже не улыбнулся. Он затянулся сигаретой, выпустил дым в серое небо и сплюнул.       — Скучно, — сказал он.       — Ага, — согласился Димон. — Может, ещё кого найдём?       — Не хочу.       Коля докурил, бросил бычок в снег и засунул руки в карманы.       На третий день Коля сорвался.       Не на первокурсника, не на девчонок, не на кого-то чужого – на Димона. Тот просто оказался рядом не в то время, не так посмотрел или не так ответил – Коля потом и сам не мог вспомнить, с чего всё началось. Просто внутри что-то натянулось и лопнуло.       Они стояли в коридоре у спортзала после пар. Димон что-то говорил, кажется, про те же макароны в столовой, и вдруг Коля ударил кулаком по шкафчику рядом с его головой. Димон дёрнулся, и его затылок стукнулся о металлическую дверцу.       — Ты чё, больной?! — Димон отскочил на шаг и схватился за голову.       — Ты заебал! — Коля орал, и его голос эхом отражался от пустого коридора. — «Макароны, макароны»! Мне насрать на твои макароны! Ты вообще о чём-то, кроме жратвы, думаешь?!       — А чё я-то? — Димон смотрел на него с обидой и непониманием, как пёс, которого пнули ни за что. — Я ж просто так сказал. Чё ты орёшь?       — А то! Ходишь тут, жуёшь, как корова! Ни одной мысли в башке! Долбоеба кусок!       Димон замолчал. Обида в его глазах сменилась чем-то другим – глухой злостью, которая редко просыпалась, но если просыпалась, то надолго. Он развернулся и пошёл прочь, не сказав ни слова. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, и Коля смотрел ему в спину, тяжело дыша, и сам не понимал, почему его так колбасит.       В коридор выглянул кто-то из первокурсников, увидел Колю с бешеными глазами и тут же исчез. Коля остался один. Он прислонился к холодной стене и закрыл глаза.       Блядь. Ну что за хуйня.       Через час он сидел в беседке один. Гера и Димон уже ушли – Димон, кажется, всё ещё дулся, а Гера просто молча закурил и ушёл, даже не спросив, из-за чего сыр-бор. Вова задержался. Он сидел на перилах, засунув руки в карманы, и смотрел, как снег падает на пустой двор. Он всегда задерживался, но не потому что ждал чего-то, а потому что ему было всё равно, где сидеть.       Коля молчал минут десять. Потом не выдержал:       — Слышь, Вов.       Вова перевёл взгляд с неба на Колю и поднял бровь.       — Ты ничего не замечаешь?       — О чём ты?       — О Гере.       Вова помолчал. Достал из кармана сигарету, закурил, выпустил дым.       — А что с ним?       — Он странный, — Коля пересел на край лавки и понизил голос, хотя вокруг никого не было. — С тех пор как у него телефон Речного. Ты же видел – он всё время в телефоне сидит. Раньше в игрушки играл или ВК листал, а теперь сидит и читает что-то. И лицо такое, будто он не здесь.       Вова затянулся и ничего не ответил.       — И тогда, у бассейна, — продолжал Коля, — Он заметки открыл, я видел, как там дохрена текста. Простыня целая. Я ему говорю: «Дай гляну», а он: «Ничего». И телефон в карман. Ты веришь, что там ничего?       — Мне без разницы, — сказал Вова.       — А мне не без разницы! — Коля стукнул кулаком по перилам беседки, и снег, лежавший на крыше, посыпался вниз белой пылью. — Там что-то важное! Я видел, сколько там текста. А он говорит: «Ничего». И не показывает.       Вова помолчал. Затянулся. Выпустил дым. Потом сказал:       — Может, там что-то, что он не хочет показывать. Имеет право.       — Имеет право, — буркнул Коля. — Все равно интересно. Что там может быть, а?       Он посмотрел на Вову в упор. Тот выдержал взгляд и ничего не сказал.       — Может, он там про Геру гадости писал? — предположил Коля. — Ну, угрозы, или план какой, или ещё что. А Гера не хочет нас впутывать.       — Тогда бы он сказал.       — А может, не гадости, — Коля понизил голос почти до шёпота. — Может, наоборот.       Вова поднял бровь.       — Ты про что?       Коля помолчал. Мысль, которая крутилась у него в голове последние три дня, была слишком мерзкой, чтобы произносить её вслух. Но Вова смотрел на него и ждал, и Коля не выдержал.       — Ну, ты знаешь, как Речного обзывают. Петух, деффчонка, всё такое. Раньше просто дразнили, а теперь я думаю – а вдруг это не просто так? Вдруг он реально того? И фоткал он Геру не просто так, а потому что…       Он осёкся. Ему самому стало противно от того, что он собирался сказать.       — Думаешь, он запал на него? — спросил Вова ровно, без тени усмешки.       Коля аж поперхнулся.       — Я этого не говорил!       — Ты намекнул.       Коля замолчал. Вова докурил, бросил бычок в снег и спрыгнул с перил.       — Не лезь в это, — сказал он. — Гера сам разберётся. Это его дело. Если он сказал «ничего», значит, так надо. Ты ж не хочешь с ним разругаться?       — Не хочу, — буркнул Коля.       — Ну так и не лезь. А Димона завтра не трогай. Он не виноват, что ты скучаешь по Речному.       — Я не скучаю! Я просто…       Но Вова уже развернулся и пошёл прочь, своей обычной походкой, засунув руки в карманы. Снег падал на его плечи и медленно таял.       Коля остался в беседке один. Он сидел и смотрел на пустой двор, на тёмные окна техникума, на фонарь, который мигал и вот-вот должен был погаснуть. В голове крутились обрывки мыслей – про Геру, про Речного, про заметки, про то, что он только что сказал Вове и что Вова даже бровью не повёл.       «Думаешь, он запал на него?»       Коля сам не знал, что думать. Но он этого так не оставит. Он узнает, что в том телефоне. Даже если для этого придётся вытрясти душу из самого Речного.