Волга ещё не замёрзла

      Руслан сидел на асфальте, привалившись спиной к холодному фонарному столбу, и смотрел на свою правую руку, которая лежала на коленях, как чужая вещь. Она горела от боли, наливалась тяжестью от запястья до самого плеча. Он не мог пошевелить пальцами, не мог сжать кулак, и внутри поднималась глухая паника, которую он старательно давил, загонял обратно, потому что паниковать было нельзя. Запястье распухало прямо на глазах, кожа натянулась и синела.       Левой рукой он зачерпнул горсть чистого снега с обочины и прижал к скуле. Холод обжёг так, что на секунду перебил даже боль в руке, а потом притупил и её. Руслан сидел, меняя снег, пока пальцы левой не онемели от холода, и смотрел, как снежинки падают на асфальт и тают, не оставляя следа. Синяк всё равно будет – он уже чувствовал, как тянет и горит кожа под глазом, как наливается тяжестью скула. К утру расползётся фиолетовым.       Телефона не было. Внутренний карман ветровки, куда он всегда клал его экраном к телу, пустовал. Забрали всё: фотографии, которые он делал месяцами, заметки, которые он писал по ночам, каждую строчку, каждое слово, которое никогда не должно было попасть в чужие руки. Его тайну, его болезнь, его любовь.       Гера прочитал.       Руслан закрыл глаза, и перед ним снова всплыло лицо Геры. Когда он листал заметки, оно было пустое, застывшее, без единой эмоции. Ни ярости, ни брезгливости, ни удивления. Как будто Руслан был не человеком, а ошибкой природы, бракованным экземпляром, который даже не заслуживает реакции. Снег падал на лицо и таял на ресницах, и от этого казалось, что он плачет, но он не плакал.       Потом он попытался встать. Мир качнулся и поплыл в сторону, и пришлось опереться левой рукой о мокрый асфальт, подтянуть ноги, переждать головокружение. Сумка валялась рядом, припорошенная снегом, мокрая насквозь. Руслан закинул лямку на левое плечо, правую руку прижал к животу, как сломанную вещь, которую не хочется показывать, и пошёл.       Он шёл медленно, потому что каждый шаг отдавался где-то в рёбрах. Под ветровкой, наверное, уже наливались синяки, один за другим, как чернильные пятна на промокашке. Колено, на которое он упал, саднило при каждом сгибании. Губа была разбита, и он чувствовал во рту вкус крови, солёный и тёплый, и этот вкус не получалось ни выплюнуть, ни проглотить.       У подъезда он остановился и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле двери. Скула была красная, воспалённая, на губе рваная рана с запёкшейся по краям кровью, под глазом уже наливается тень, правая рука висит плетью вдоль тела, и даже сквозь отражение видно, как она распухла.       Он натянул капюшон на лицо. Бесполезно. Он не скрывал ни синяков, ни крови, ни того, что с ним случилось.       Руслан поднялся на четвёртый этаж, держась за перила левой рукой и останавливаясь на каждой площадке, чтобы перевести дыхание. На последней площадке он постоял, прислонившись лбом к холодной стене, потом достал ключ, вставил в замок, повернул. Дверь открылась.       Из кухни пахло куриным супом с лапшой, его любимым в детстве. Лампочка в прихожей горела тускло, как она горела всегда, сколько он себя помнил. Мать выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем, и начала говорить, что она звонила, что он не отвечал, что она уже волновалась и думала не случилось ли чего, но замолчала на полуслове.       Руслан шагнул в жёлтый свет прихожей. Полотенце замерло в её руках.       — Господи. Руслан. Что...       Она подошла быстро, почти подбежала, схватила его за плечи, повернула к свету. Пальцы у неё дрожали, и он чувствовал эту дрожь даже через слои одежды. Она смотрела на его лицо так, будто не узнавала, и её глаза расширились от ужаса.       — Что случилось?!       Руслан отвёл взгляд в сторону, где на стене висели старые часы, которые уже давно не шли.       — Подрался.       — Подрался?! Ты посмотри на себя! Кто?! Кто это сделал?!       Она уже тащила его на кухню, не спрашивая, не слушая, тянула за рукав. Усадила на табурет, достала из шкафчика коробку с лекарствами. Руки у неё тряслись, но двигались отточенно, ведь она делала это не в первый раз.       Руслан сидел молча, пока она смачивала ватку перекисью и прижимала к его разбитой губе. Он даже не поморщился.       — С кем ты подрался? Руслан, я тебя спрашиваю!        Он поднял глаза и посмотрел прямо на неё. В её глазах ещё секунду назад плескался страх за него, а теперь в них появилось что-то другое. Он знал, что сейчас произойдёт, но всё равно сказал это. Ровным, пустым голосом, без интонации:       — С Марковым.       Ватка замерла в её руке. Пальцы остановились, не донеся до его губы несколько сантиметров. Она смотрела на него, и Руслан видел, как в ее глазах появляется страх. Но это был страх не за него. Это был страх за другого.        Она опустила взгляд и отвела руку. Пауза длилась целую вечность, и в этой паузе поместилось всё: её работа, его будущее, ларёк отца, очередь в собесе, звонки из администрации, косые взгляды соседей.       — Ты его... не сильно?..       Руслан замер. Сначала он даже не понял, что она сказала, но когда понял, внутри что-то лопнуло, как струна, которую перетянули.       Его мать. Его собственная мать, которая только что обрабатывала его разбитое лицо, спрашивала, не сильно ли он побил парня, который сломал ему руку.       Кулаки сжались сами. Левый – до боли. Правый даже не шевельнулся, что еще сильнее разозлило Руслана. Он вскочил, и табурет отлетел назад, ударившись о стену с глухим стуком.       — Нет, с ним всё в порядке! В отличие от меня!       Он развернулся и вышел из кухни быстрыми шагами, не оглядываясь. Дверь в его комнату хлопнула так, что задребезжало старое зеркало в прихожей.        В комнате было темно. Руслан стоял посреди ковра, тяжело дыша, и сжимал левый кулак, а боль в правой пульсировала в такт сердцу, но он её почти не чувствовал. Адреналин перекрывал всё, как наркоз, который вот-вот отойдёт. На стене висели старые афиши соревнований, в которых он участвовал. На столе лежали учебники. На подоконнике тускло блестели медали – золото, серебро, бронза – жизнь, которая была у него до сегодняшнего дня и которая теперь казалась ему чужой.       Он сел на кровать, закрыл лицо левой рукой и замер. Он не плакал, слёз не было. Он просто сидел и слушал тишину в квартире, которая больно резала его по ушам.        На кухне Светлана Викторовна осталась одна. На столе перед ней лежали перекись, ватные диски, бинты, которые так и не понадобились, и стоял табурет, отлетевший к стене. Она смотрела на этот табурет и понимала, что если сейчас подойдет к двери сына и скажет «прости», он даже не ответит ей. Она знала, что сказала не то. Не те слова, не тем тоном, не в тот момент. Но она также знала, что полковник Марков не был просто человеком. Он был системой, в которой школа, полиция, городская администрация и сам воздух Энгельса были спаяны в одно целое. Он мог уволить её завтрашним утром, потому что у него было плохое настроение. Он мог отжать ларёк мужа, потому что ему приглянулось место. Он мог сделать так, что её сына найдут где-нибудь в промзоне, и никто никогда не узнает, как это случилось. И её сын только что сказал, что подрался с его сыном. И его сын в порядке. А её – избит так, что она едва узнала его лицо.       Она опустила голову на руки и тихо заплакала. Беззвучно, чтобы Руслан не дай бог не услышал из своей комнаты. Плечи вздрагивали под старым вязаным свитером. Вода в кастрюле на плите давно остыла, и суп покрылся тонкой плёнкой жира.

***

      Руслан проснулся в шесть утра. Не от будильника, не от серого света за окном, а от тупой, настойчивой пульсации в запястье, которая за ночь никуда не ушла, а стала только хуже и злее. Правая рука лежала поверх одеяла, и он смотрел на неё, ещё не до конца проснувшись. Она казалась чужой – распухшая, сине-бордовая от костяшек до середины предплечья, с натянутой кожей, под которой угадывалось что-то неправильное, сломанное.       Он сел на кровати, стараясь не тревожить руку, и попытался пошевелить пальцами. Просто согнуть их, самую малость, чтобы доказать себе, что всё не так плохо, но не получилось. Острая боль прострелила до самого плеча, и он зажмурился, тихо выдохнув сквозь зубы.       Всю ночь он не спал, ворочался с боку на бок, пытаясь найти положение, в котором рука перестанет напоминать о себе хотя бы на десять минут, и не находил. Под утро забылся короткой, мутной дрёмой без снов, но боль вернулась и выдернула его обратно, как выдёргивают из воды, когда лёгкие уже горят.       На кухне шумела мать. Звякали тарелки, шумела вода из крана, и эти звуки были почти родными, почти успокаивающими, если бы не вчерашний вечер, который всё ещё висел между ними. Руслан медленно, неуклюже оделся левой рукой, как будто учился этому заново. Ветровка не застёгивалась, и он просто накинул её поверх футболки, даже не пытаясь справиться с молнией.       — Доброе утро, — сказала мать, когда он появился на кухне. Голос у неё был тихий, виноватый, и она не смотрела ему в глаза.       — Утро.       Она поставила перед ним тарелку с овсянкой, сваренной на молоке – его обычный завтрак с детства. Но Руслан смотрел на неё и не чувствовал ничего, кроме сухости во рту и какого-то противного, тошнотворного отсутствия голода. Он взял ложку левой рукой, зачерпнул, проглотил несколько ложек через силу. Есть не хотелось совсем, но он понимал, что надо – сегодня тренировка, тело должно работать, даже если внутри всё сопротивляется.       После завтрака он закрылся в ванной. Из аптечки, которая висела на стене с незапамятных времён, он достал пачку обезболивающего, которую мать держала на случай мигреней – они часто мучили её после родительских собраний. Выдавил одну таблетку, посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на руку. Она пульсировала, жила своей отдельной, больной жизнью. Выдавил ещё две. Закинул в рот все три сразу и запил холодной водой прямо из-под крана, чувствуя, как таблетки царапают горло.       Может, полегчает.       Не полегчало. Пока шёл до техникума, боль немного притупилась, ушла в фон, но рука оставалась такой же бесполезной, и он придерживал её левой рукой, прижимая к животу.        В техникум он пришёл за сорок минут до первой пары. Коридоры были почти пустые, только техничка мыла полы, развозя по линолеуму мутные разводы, которые пахли хлоркой. Руслан дошёл до медпункта, постучал. За дверью было тихо.        «Часы приёма: 09:00–15:00».       Тогда Руслан пошёл в учительскую. Дверь была приоткрыта, изнутри тянуло чаем и печеньем, и этот запах напомнил ему школьные годы – так же пахло в учительской, когда он заходил за мамой после уроков. Три женщины сидели за столом: две пожилые преподавательницы и одна помоложе, кажется, библиотекарь. Они повернулись на скрип двери, и их лица, до этого расслабленные и мирные, одновременно изменились.        — Извините, — Руслан говорил тихо. — Не подскажете, медсестра не пришла ещё?       Женщины переглянулись.       — Она сегодня к одиннадцати будет, — сказала та, что помоложе. — У неё в поликлинике что-то. А что с тобой?       Она посмотрела на его лицо: синяк уже расползся на полщеки, губа была разбита и припухла. Потом взглянула на руку, которую он прижимал к животу, и в её взгляде появилась едва различимая брезгливость. Будто Руслан сам был виноват в произошедшем.        — Ничего, — сказал Руслан. — Подожду.       — Может, в травмпункт? — спросила другая, постарше, и в её голосе прозвучало что-то похожее на участие, но Руслан уже не верил в участие взрослых.       — Подожду, — повторил он и вышел, не дожидаясь продолжения.       В коридоре он сел на широкий подоконник у окна. До одиннадцати было три часа. Три часа ждать, чтобы потом услышать то же самое: «в травмпункт». И он снова ответит «нет», и снова останется один на один с болью, которая никуда не уйдёт.       Руслан прислонился затылком к холодному стеклу и закрыл глаза. Три таблетки. Может, ещё полегчает.       Он не заметил, как уснул. Подоконник был жёсткий, холодный, но тело взяло своё: бессонная ночь, боль, три таблетки обезболивающего сделали то, что не смог сделать он сам, – выключили сознание. Руслан провалился в серую, мутную дрёму без снов, голова сползла по стеклу, плечи обмякли, и он проспал так почти час, пока его не разбудил звонок на пару.       Руслан дёрнулся и чуть не свалился с подоконника. Пришлось вцепиться левой рукой в край, чтобы удержаться. Коридор уже гудел голосами: студенты выходили из кабинетов, толкались, ржали, хлопали дверями, и весь этот шум обрушился на него после тишины пустого этажа, как волна. Он спрыгнул на пол, и мир тут же покачнулся, то ли от недосыпа, то ли от трех таблеток обезболивающего, то ли от всего сразу. Придержался за подоконник и переждал, пока головокружение отступит.       Потом поплёлся в кабинет.       Сегодня было совмещённое ОБЖ, две группы вместе. Кабинет для таких пар выделили большой, с партами в три ряда, с высокими окнами, выходящими на задний двор. Руслан сел на своё привычное место: третий ряд, третья парта, второй вариант – поближе к стене, подальше ото всех. Правая рука, спрятанная под партой и прижатая к животу, пульсировала глухо и непрерывно. Левую он положил перед собой на столешницу, разжал пальцы, попробовал расслабить, но не получилось.       ОБЖ вёл Кузнецов. Мужчина среднего возраста, сухой, подтянутый, с седым ёжиком и военной выправкой, которую не мог скрыть даже его мешковатый пиджак с заплатками на локтях. Все звали его Кузнец, за глаза, разумеется. Он недолюбливал Руслана. За его длинные волосы, за вечные освобождения от физкультуры и строевой подготовки, за то, что пропадал на соревнованиях, когда остальные маршировали на плацу. Кузнец считал это отлыниванием, барством, неуважением к дисциплине. Руслан никогда не спорил, просто кивал и делал по-своему.       Сегодня писали контрольную. Смешное дело – контрольная по ОБЖ, предмету, который никто не воспринимал всерьёз, кроме самого Кузнеца. Но он относился к нему со всей серьёзностью бывшего военного, и у него не забалуешь – даже Гера и его шайка здесь вели себя тихо, потому что Кузнец знал полковника Маркова лично, захаживал в гости, и портить отношения с человеком, который бывает в доме твоего отца, не хотелось даже Кресту.       Писанины оказалось много: два листа с вопросами, отпечатанными на старом ксероксе, – классификация чрезвычайных ситуаций, первая помощь при переломах, действия при химической атаке, нормативы по времени надевания противогаза. У Руслана вообще не рабочая левая рука. Ручка выскальзывала из пальцев, как живая. Буквы выходили кривые, скачущие, с разным наклоном, как у первоклассника, который только учится писать. Он стискивал ручку сильнее, но от этого кисть уставала ещё быстрее, и буквы становились только хуже.       Кузнец прохаживался вдоль рядов медленным, размеренным шагом, заложив руки за спину. Он смотрел, чтобы никто не списывал, и, казалось, у него был особый нюх на это дело, выработанный годами службы. Он остановился у парты Руслана.       Руслан не поднял головы. Он продолжал медленно, упрямо выводить буквы, сжимая ручку так, что пальцы бледнели от усилия. Правая была спрятана под партой.       Кузнец заглянул в тетрадь.       — Речной, — голос у него был сухой, как команда на плацу. — Ты писать разучился? Аутизм?       С задних парт кто-то хмыкнул. Руслан узнал этот смешок – Коля. Он сжал челюсти, медленно поднял голову и посмотрел Кузнецу прямо в глаза.       — Нет. Левой рукой пишу.       — А правую где потерял?       Руслан молчал. Кузнец ждал, и пауза затягивалась, становилась неудобной, как молчание в лифте с незнакомым человеком.       — Травма, — сказал Руслан наконец, почти без интонации.       — Какая? Покажи.       Руслан не двинулся.       — Речной, я кому сказал.       Медленно, не разрывая зрительного контакта, Руслан поднял правую руку и положил на парту. Распухшее запястье, с уже сбившимся бинтом, из-под которого выглядывали края гематомы.       В классе стало так тихо, что было слышно, как на заднем дворе ветер качает голые ветки лип.       Кузнец посмотрел на руку. Потом на лицо Руслана. Потом снова на руку, оценивающе рассматривая её. Он был военным и видел травмы, знал, как они выглядят и откуда берутся.       — В травмпункт ходил?       — Нет.       — Почему?       — Не успел.       Кузнец помолчал, потом резко, по-военному развернулся к классу, каблуки стукнули друг о друга.       — Так. Всем внимание. Отложили ручки.       Класс замер. Коля переглянулся с Димоном. Гера, сидевший у окна на последней парте, поднял голову от телефона и посмотрел сначала на Кузнеца, потом на Руслана.       — Вы сейчас пишете мне про первую помощь при переломах, — сказал Кузнец, и его голос разнёсся по кабинету, как по плацу. — А теория без практики мертва. Сейчас посмотрим, как это делается на живом примере. Речной, выйди к доске.       Руслан сглотнул. Это было последнее, чего он ожидал.       — Речной, я не повторяю.       Он встал и вышел к доске. Спиной он чувствовал взгляды – любопытные, насмешливые, равнодушные, – и среди них один особенно тяжёлый, который, кажется, прожигал ему затылок. Он знал чей.       — Покажи руку. Классу.       Руслан поднял и развернул её так, чтобы было видно всем. По классу пробежал тихий вздох – запястье выглядело так, будто его специально рисовали для учебника по травматологии. Кузнец взял Руслана за локоть и развернул к классу, как экспонат.       — Что мы видим? Отёк, обширная гематома, ограниченная подвижность. Возможна трещина лучевой кости или сильное растяжение связок. Первое, что необходимо сделать до прибытия скорой помощи – зафиксировать сустав. Михайлов, — он ловко выхватил из кармана ключи и бросил их старосте, который поймал связку на лету, — медпункт. Бинт. Бегом.       Староста выбежал, а Кузнец продолжил, расхаживая перед доской:       — В полевых условиях вы можете использовать подручные средства – доску, линейку, плотный картон, сложенный в несколько слоёв. Но у нас, к счастью, есть бинт. Показываю один раз.       Староста вернулся через минуту, запыхавшийся, с эластичным бинтом в руке. Кузнец взял бинт, размотал его одним движением и приступил к делу.       — Фиксация начинается с ладони. Бинт должен лежать плотно, но не настолько туго, чтобы пережать кровоток – если пальцы начнут синеть, значит, вы перестарались. Оборачиваем вокруг запястья, переходим на предплечье, закрепляем. Смотрите внимательно, я не буду повторять.       Он работал быстро, уверенно, без единого лишнего движения. Бинт ложился ровно и плотно, виток за витком, и Руслан стоял, глядя, как его рука исчезает под слоями белой ткани. Боль, которая пульсировала всё утро, немного притупилась – то ли от фиксации, то ли от того, что на неё наконец обратили внимание.       — После фиксации нужен холод. В идеале лёд. В полевых условиях подойдёт снег, благо сейчас зима. После этого немедленно в травмпункт. Вопросы?       Коля поднял руку, и его улыбка была издевательской, хотя голос звучал невинно.       — А если это перелом? Бинт же не поможет.       — Бинт – это временная мера, Белов. До прибытия врача. Твоя задача – обездвижить конечность и не навредить, а не вылечить. Запомнил?       Коля кивнул, и Кузнец закончил бинтовать, закрепил конец и коротко хлопнул Руслана по левому плечу.       — Контрольную допишешь позже. Сейчас иди в травмпункт. И без возражений.       Руслан вернулся за свою парту. Левая рука всё ещё дрожала после напряжения, но правая – зафиксированная, плотно обмотанная, спрятанная под бинтами – болела меньше. Он посмотрел на свою тетрадь, на кривые скачущие буквы, на недописанный ответ про химическую атаку, потом поднял глаза.       Гера смотрел на него. Всего на секунду их взгляды встретились, и в карих глазах промелькнуло что-то, чего Руслан не успел рассмотреть. Потом Гера отвёл взгляд и уставился в окно, за которым падал мелкий ноябрьский снег.

***

      Руслан вышел из кабинета, перекинув лямку через левое плечо, и пошёл по коридору. Идти никуда не хотелось. Тело ныло, голова была ватная после трех таблеток, и где-то на краю сознания билась одна и та же мысль: тренировка, тренер будет орать, соревнования через месяц, а рука не работает.       Он пошёл в поликлинику, потому что карьера. Потому что плавание было единственным, что у него оставалось, и если он запустит руку сейчас, то у него не останется вообще ничего.