Зима 89-го

Казань встречала декабрь тяжелым мокрым снегом. Он валил с самого утра, лениво кружился между панельками, налипал на провода и превращался под ногами в грязную серую кашу. Адиля стояла у запотевшего окна старого «Икаруса», прижимая к груди сумку с тетрадями. Автобус дергался на каждой яме, внутри пахло мокрой шерстью, табаком и холодным железом. Кто-то громко ругался в конце салона, какая-то женщина устало успокаивала плачущего ребенка, а водитель периодически бил ладонью по приборной панели, будто это могло заставить машину ехать быстрее. Адиля смотрела на город за стеклом и почти не слушала шум вокруг. Уже темнело, хотя времени было всего около пяти. Районы медленно проплывали мимо: одинаковые серые дома, дворы с кривыми качелями, ларьки, возле которых кучковались пацаны в широких куртках.  Она вышла на своей остановке и сразу поежилась от ветра, он мгновенно забрался под воротник пальто и заставил нахмуриться. Сапоги еще утром успели промокнуть, поэтому сейчас снег под ногами ощущался особенно мерзко, но Адиля все равно не спешила домой. Дома было пусто. Отец уехал на вахту четыре дня назад, и квартира опять стояла тихая, темная, будто нежилая. В детстве все было иначе, когда мама еще была жива, когда в кухне пахло супом и пирогами одновременно, когда отец приходил с работы не пьяный, а уставший, когда по телевизору шли новости, а она делала уроки за столом, слушая, как мама рассказывает какие-то больничные истории. Теперь воспоминания о тех временах казались чужими. А иногда казалось, что вся ее нормальная жизнь закончилась ровно в тот день, когда в квартире впервые стало пусто. Она ускорила шаг. Через дорогу уже виднелось здание больницы. Старое, с облупившейся штукатуркой, с желтыми окнами, за которыми кипела жизнь даже поздним вечером. После смерти мамы Адиля долго не могла заставить себя приходить сюда. Сначала было слишком больно. Потом слишком страшно. Потом просто тяжело. Но со временем больница стала единственым местом, где она все еще чувствовала присутствие матери. Будто здесь сохранились кусочки ее прошлого. Ее голос, ее смех, ее запах духов. Бывало, Адиле казалось, что если зайти в один из кабинетов, то мама просто окажется там, у окна, в белом халате, устало улыбающаяся после смены. Конечно, это была глупость, но иногда человеку нужны глупости, чтобы не сойти с ума. У входа курили двое санитаров. Один из них лениво стряхнул пепел прямо в снег и придержал ей дверь. — Вечер добрый. Адиля только коротко кивнула и вошла внутрь. В нос сразу ударил знакомый запах спирта, лекарств и чего-то металлического. В регистратуре лениво работал старый телевизор, где диктор монотонным голосом рассказывал новости. Возле стены сидела женщина с ребенком на руках, а чуть дальше спорили между собой два подвыпивших мужика. — Адиля? Она обернулась. Елена Сергеевна шла навстречу, на ходу поправляя выбившуюся из пучка темную прядь. На женщине был мятый халат, под глазами залегли глубокие тени, но улыбалась она тепло, той самой улыбкой, которая, казалось, досталась ей в наследство от мамы. — Здравствуйте, теть Лен. Она была маминой подругой еще со времен института и после ее смерти почему-то продолжала присматривать за Адилей, будто не могла просто так отпустить последнюю часть своей прошлой жизни. — Ну наконец-то появилась. Женщина остановилась рядом и внимательно посмотрела на нее. Слишком внимательно. Как всегда. — Ты опять похудела. — Неправда. — Правда. — Ты всегда так говоришь. — Потому что ты всегда врешь. Адиля невольно улыбнулась и женщина сразу расслабилась, потому что эта улыбка появлялась у нее все реже. — Пойдем чай пить, — сказала женщина. — Только заварила недавно. Адиля только кивнула и пошла следом за Еленой Сергеевной по длинному больничному коридору. Здесь почти ничего не менялось годами. Те же выцветшие стены, тот же потертый линолеум под ногами, тот же запах лекарств, который въедался в одежду и волосы настолько сильно, что иногда казалось, от него невозможно избавиться даже дома. Навстречу постоянно кто-то попадался: медсестры с папками, студенты в белых халатах, санитары, катящие каталку. Из одной палаты доносился кашель, из другой кто то надрывно рыдал. Кабинет был маленьким, почти тесным, но удивительно уютным. На подоконнике стояли кружки, какие-то цветы в старых горшках, возле настольной лампы лежала чья то раскрытая история болезни, а на спинке стула висел вязанный кардиган. За окном медленно темнело. Снег продолжал падать крупными хлопьями, налипая на стекло. — Садись. Только сейчас Адиля заметила, насколько женщина выглядит уставшей. Наверное, последние несколько суток она почти не спала. — Ты сама-то как? — спросила Елена, перебирая бумаги на столе. — Нормально. — Опять. — Что опять? — Опять твое “нормально”. Адиля невольно улыбнулась. Этот разговор повторялся уже не первый год. — А что я должна сказать? — Правду хотя бы иногда. — Тогда придется долго рассказывать. — Я никуда не тороплюсь. На секунду повисла тишина. Елена Сергеевна внимательно посмотрела на девушку поверх очков. Не как врач. Не как взрослая. Скорее как человек, который слишком давно знает тебя, чтобы верить дежурным ответам. Но допытываться не стала, понимала, что если Адиля захочет, расскажет сама. Если нет, никакие вопросы не помогут. Она поднялась и начала разливать чай по кружкам. — Отец звонил? — Позавчера. — И как он? — Работает. — Ясно. Они обе прекрасно понимали, что на этом описание отца обычно заканчивается. Работает. Уехал. Приедет. Снова уедет. Вся его жизнь давно помещалась в несколько коротких слов. Женщина вздохнула и поставила перед Адилей кружку, сама начала разворачивать шоколадный батончик и между делом рассказывала про больницу: что не хватает врачей, что опять привезли кого-то с ножевым, что город словно с ума сошел в последнее время. — Эти группировки скоро друг друга поубивают, — устало пробормотала она. — Детям по шестнадцать лет, а они уже как взрослые уголовники. Адиля молчала, глядя в окно, за которым медленно кружил снег. Про группировки она слышала постоянно. В последние годы о них вообще невозможно было не слышать. Еще вчерашние мальчишки вдруг начинали ходить по школе с таким видом, будто весь мир им что-то должен. Сбивались в компании, дрались двор на двор, говорили какими-то своими словами, носили одинаковые шапки и куртки. А девчонки почему-то смотрели на них так, словно ничего интереснее на свете не существовало. Саму Адилю это никогда особенно не занимало. Наверное, потому что со стороны все выглядело одинаково. Взрослые ругали их на кухнях, учителя читали нравоучения на классных часах, милиция устраивала рейды, а пацанов на улицах меньше не становилось. Будто все вокруг прекрасно знали, как правильно жить. Кроме тех, кому это было нужнее всего. — Ты опять думаешь о своем? — тихо спросила женщина. — Просто устала. Елена Сергеевна хотела что-то ответить, но в этот момент в коридоре резко хлопнула дверь. Потом еще одна, послышались быстрые шаги, крики, гул голосов. — Лен! Давай срочно сюда! Женщина мгновенно поднялась. Адиля тоже встала почти автоматически. В приемном покое уже началась суета. Двоих пацанов заводили под руки, у одного лицо было разбито в кровавое месиво, куртка порвана на плече, он матерился сквозь зубы, не переставая. Второй держался за ребра и тяжело дышал, бледный как полотно. За ними влетели еще несколько человек, шумные, мокрые от снега, злые, с горящими глазами, в которых читалась та самая уличная порода, про которую тетя Лена говорила с такой тоской и страхом. — Только ментов не вызывайте! — рявкнул один из них, высокий, с бритой головой. — Да сядь ты уже! — огрызнулась медсестра, пытаясь усадить разбитого на кушетку. — Жить будет?! Адиля отступила к стене, наблюдая за этой привычной, но от этого не менее жуткой картиной. Где-то хлопали двери, кто-то спорил с врачами, из соседней палаты доносился пьяный мат. Она уже хотела сказать тете Лене, что, наверное, пойдет, но женщина вдруг сжала ее плечо. — Диля, осмотришь этого пока? — она кивнула в сторону парня, сидевшего на кушетке у дальней стены, чуть в стороне от основной суеты. — Я освобожусь, подойду. Адиля даже ответить не успела. Женщина уже торопливо направилась к другому пациенту, на ходу поправляя перчатки и что-то недовольно бормоча про нехватку врачей. Девушка перевела взгляд на парня и замерла. Он сидел развалившись на кушетке так спокойно, будто находился у кого-то дома. Будто вокруг не бегали врачи. Будто кровь на лице была совершенно обычным делом. Когда она подошла ближе, он медленно поднял голову, и Адиля впервые по-настоящему увидела его лицо. Синяк под левым глазом свежий, еще не успевший пожелтеть. Ссадина на скуле, разбитая губа, которая уже начала опухать. На переносице сечка, но, кажется, нос не сломан. Костяшки сбиты в мясо, будто он колотил не по лицу, а по кирпичной стене. Но взгляд… Взгляд был абсолютно живым, тяжелым, наглым. И каким-то слишком уверенным для человека, который только что приехал после драки, словно происходящее его вообще не касалось. Именно этот взгляд первым поднялся на Адилю, а потом он медленно, совершенно не стесняясь, начал рассматривать ее. Скользнул по ее лицу, потом по бинтам и вате в ее руках, потом снова вернулся к глазам. — Да нормально все, — голос у него был низкий, хриплый, с ленцой. — Щас пацанов дождусь и уйду. Адиля подняла на него спокойный взгляд. Она знала, как выглядят пациенты, которые боятся врачей. Этот не боялся. Этот смотрел на нее так, будто это она должна была бояться его. — Головокружение есть? — спросила она, осторожно касаясь его подбородка, чтобы повернуть лицо к свету. Парень чуть замер. Наверное, потому что руки у нее были ледяные, она знала. Всегда знала, но ничего не могла с этим поделать. — Я же сказал… — Тошнило? — перебила она, не повышая голоса. — Сознание терял? Он дернул лицом, пытаясь отмахнуться от ее пальцев. На мгновение ей показалось, что парень сейчас начнет спорить, но Адиля не убрала руку, просто ждала, глядя в его глаза. И он сдался. — Не помню. — Значит, терял. Шатен медленно кивнул, будто ответ его устроил. Девушка взяла ватку, смочила перекисью и начала аккуратно стирать кровь с его губы и скулы. В приемном покое попрежнему шумели, ругались, звали врачей, из коридора доносился звон носилок. Но здесь, возле этой кушетки, вдруг стало тихо. — Ты тут работаешь? — спросил он, даже не поморщившись, когда перекись зашипела на ранке. — Нет. — Студентка? — Нет. — Тогда что забыла здесь? Адиля промолчала, чуть сильнее прижала ватку к его губе, давая понять, что продолжать разговор не собирается. Парень усмехнулся растягивая губы, из за чего из ранки снова потекла кровь, но все же замолчал, наблюдал за ней внимательно, будто пытался разгадать ребус, который ему никто не задавал. Когда с ранами на лице было покончено, девушка отступила на шаг. — Кофту снимай. Он без споров потянул молнию вниз. Адиля видела, как напряглись его плечи, как он чуть закусил губу, когда движение отдалось болью в ребрах, но жаловаться не стал. — Футболку тоже, — сказала она уже тише. На секунду повисла пауза. Сафина почувствовала его взгляд раньше, чем подняла голову. Тяжелый, прожигающий, будто он видел ее насквозь. — Что такое? — спокойно спросила она, хотя внутри все сжалось. Паренек не ответил, но на его лице снова появилась эта ленивая полуулыбка. Он медленно стянул футболку через голову. И Адиля невольно замерла. Он был крепкий, по молодому подтянутый, жилистый, сухой. Плечи широкие, руки сильные, на торсе дорожка темных волос уходящая под резинку спортивных штанов, на ребрах свежие ссадины и черно-синие разводы. Кожа еще хранила холод улицы, и на ней таяли мелкие снежинки, залетевшие в больницу вместе с ним. Адиля быстро отвела взгляд. Щеки горели, она чувствовала это каждой клеточкой, но заставила себя дышать ровно, делать вид, что смотрит в карту, а не на его тело. — Ложись, — сказала она, надеясь, что голос прозвучал тверже, чем она себя чувствовала. Парень медленно лег на кушетку, не сводя с нее глаз. Адиля подошла ближе, стараясь не думать о том, как близко их лица. — Где сильнее болит? — Слева. Она осторожно коснулась пальцами его ребер. Парень напрягся, мышцы под ее рукой стали твердыми, будто каменными. Она наклонилась ниже, пытаясь рассмотреть синяк на боку, и в этот момент воздух между ними вдруг стал густым, почти осязаемым. От него пахло холодом улицы, табаком, мокрой кожей и чем-то еще, теплым, мужским, от чего сердце начинало биться быстрее, а пальцы на его ребрах сжимались сильнее чем нужно. И в ту же секунду он резко схватил ее за запястье. Крепко, неосторожно. Пальцы горячие, шершавые, сбитые костяшки царапают кожу. Она вздрогнула, не от страха, от неожиданности и подняла на него глаза. Их лица оказались совсем близко. Так близко, что она чувствовала его дыхание с табачной горечью на своей щеке. Парень тяжело выдохнул сквозь зубы, не отпуская ее руку. — Полегче,— негромко сказал он.  От его серьезного голоса по спине почему-то пробежали мурашки. Секунду она смотрела в его глаза, темные, с расширенными зрачками, в которых не было угрозы, но было что-то другое, чего она не умела назвать. Что-то опасное. Что-то, от чего воздух в легких кончился. Она не отступила. Не отвела взгляд. Просто ждала. Он разжал пальцы первым. Медленно, будто нехотя, но взгляда не отвел. Только чуть склонил голову набок, разглядывая ее так, будто видел впервые. — Рефлекс, — тихо сказал он, вместо извинений. Адиля коротко кивнула, осторожно высвободила руку из его пальцев и сделала шаг назад. Расстояние между ними снова стало привычным, правильным, но легче почему-то не стало. Сердце все еще билось слишком быстро, и ей пришлось сделать глубокий вдох, прежде чем снова посмотреть на него. — Скорее всего, трещина или перелом, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тебе рентген нужен. Парень открыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх. На губах снова эта ленивая полуулыбка, будто его вообще не волновало, что у него там сломано. — Да нормально все будет. В этот раз Адиля не ответила. Только взяла чистую вату и осторожно стерла тонкую полоску крови, оставшуюся у него возле подбородка. — Как звать-то тебя хоть? — спросил он вдруг, и в его голосе впервые проскользнуло что-то живое, не напускное. Адиля почувствовала, как внутри снова становится не по себе. Не страшно. Просто слишком внимательно он на нее смотрел. Так смотрят на вещи, которые хотят присвоить. Она уже хотела ответить, но к кушетке подошла Елена Сергеевна, на ходу снимая перчатки. — Ну что тут у вас? Адиля чуть отступила в сторону. — Ребро похоже треснуло. Женщина быстро провела руками по его боку и тот сразу поморщился, впервые за весь вечер, впервые при ней. Не зашипел, не выругался, просто сжал челюсти так, что желваки заходили. — Угу. На рентген его надо. Головой не бился сильно? — Нет, нормально все, — пробормотал он. — Конечно нормально. Вы все бессмертные в вашем возрасте. Она устало покачала головой и махнула санитару, стоявшему возле дверей. — Забирай его. Парень медленно сел на кушетке, потянулся за футболкой. Адиля невольно отвернулась, хотя сама не понимала, зачем. Просто почему-то не хотелось снова случайно задержать взгляд на его плечах, на темных синяках вдоль ребер, на горячей коже, от которой в носу все еще стоял запах сигарет и чего-то пряного, манящего. Он натянул футболку с тихим шипением сквозь зубы и поднялся. Высокий все-таки. Даже в больничном свете, с разбитым лицом и кровью на губе, в нем чувствовалось что-то тяжелое, уверенное. Что-то от человека, который привык, что его слушают. Уже уходя вслед за санитаром, он вдруг обернулся. Адиля как раз смотрела ему вслед и сразу замерла, когда он это заметил. На секунду уголок его губ снова дернулся вверх, а потом он коротко, почти лениво подмигнул ей и исчез за поворотом коридора. Девушка еще несколько секунд стояла на месте, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, щеки горели, а внутри, там, где она прятала все, чему не позволяла выходить наружу, вдруг разливалось что-то теплое, липкое и кажется опасное. — Красавец, конечно, — неожиданно сказала рядом Елена Сергеевна, перебирая карты. — Но проблемный. Адиля отвела взгляд. — Откуда ты его знаешь? — Да группировщики же это, пару раз в месяц стабильно тут бывают. — она устало покачала головой. — Жалко только. Молодые совсем. Сафина ничего не ответила. Только смотрела в пустой коридор, куда он ушел несколько секунд назад. Почему-то казалось, что воздух там до сих пор пахнет холодом улицы и сигаретным дымом. Домой она вышла уже через пару минут. Снег все еще шел, тяжелый, медленный, он оседал на крыши машин, на темные капюшоны редких прохожих, на старые качели во дворах, которые качались от ветра, скрипя на весь квартал.  Казань ночью всегда казалась Адиле другой, не той суетливой, шумной, полной машин и людей, а тихой, холодной, будто город уставал от самого себя и засыпал до утра, чтобы с первыми лучами солнца снова начать свою бесконечную, никому не понятную жизнь. Адиля шла быстро, пряча нос в воротник пальто. Мороз кусал щеки, и она была рада этому. Рада, что холод заглушает то странное, пугающее тепло, которое до сих пор пульсировало где-то под ребрами. На остановке толпились люди переминаясь с ноги на ногу, две женщины тихо обсуждали цены на рынке, маленький мальчик сонно прижимался к матери, уткнувшись лицом в ее пуховик. Адиля встала чуть в стороне и машинально посмотрела на окна больницы через дорогу. На втором этаже все еще горел свет. Тетя Лена, наверное, до утра теперь не освободится. Адиля вдруг вспомнила мамины ночные смены, как она просыпалась под утро от запаха кофе и валидола, как мама тихо ходила по квартире, стараясь не греметь посудой, как падала на диван и засыпала в одежде, не дожидаясь, пока Адиля уйдет в школу. В детстве ей казалось, что врачи вообще не устают, просто живут в этой вечной больничной суете, пахнут лекарствами и возвращаются домой под утро с красными глазами и холодными руками. Теперь она знала, что устают. Очень сильно устают. Но не останавливаются. Автобус подъехал с громким скрипом, распахнул двери, выпустил облако теплого, спертого воздуха. Внутри было душно и жарко, стекла запотели, кто-то ругался на водителя, с задних сидений тянуло сигаретами. Адиля села у окна и устало прислонилась виском к холодному стеклу. Отец должен был вернуться только через две недели, если опять не задержится на вахте. При мысли о нем, внутри привычно стало тяжело. Она никогда не знала, каким он приедет. Иногда молчаливым и уставшим, просто спящим сутками после работы. Иногда злым еще с порога, пахнущим перегаром и холодом улицы. В такие дни квартира будто сжималась, становилась маленькой и чужой. Закрыла глаза на пару секунд. Автобус качнуло на повороте. Перед глазами почему-то снова мелькнуло лицо парня из больницы, разбитая губа, темный взгляд, горячие пальцы на ее запястье. Адиля раздраженно выдохнула и открыла глаза. Да что с ней вообще такое? Пацан как пацан. Таких по больницам каждый вечер привозят. Мало того, она даже имени его не знает. Когда она открыла дверь своей квартиры, ее сразу встретила темнота. Никто не спросил, почему так поздно. Никто не выглянул из кухни. Не зашумел чайник. Только тишина. Адиля медленно сняла пальто, поставила сапоги к батарее и включила свет на кухне. Лампочка мигнула пару раз прежде чем загореться нормально. На столе все еще лежала раскрытая тетрадь, которую она оставила утром. Рядом кружка с недопитым чаем. Она устало провела ладонью по лицу и подошла к окну. Во дворе снег уже почти полностью скрыл старые следы на дорожках. Город будто пытался замести сам себя. Следующим утром Адиля проснулась оттого, что кто-то наверху двигал мебель. Сначала она медленно открыла глаза, несколько секунд просто лежала, разглядывая обои, потом перевернулась на спину и прислушалась к квартире. За стеной кашлянул сосед. Где-то в подъезде хлопнула дверь. Сверху снова что-то протащили по полу, после чего наконец наступила тишина. За окном было еще темно. Зимой утро всегда приходило слишком поздно. Она нехотя потянулась, сбрасывая остатки сна, и села на кровати. В комнате было тепло. Отец еще осенью поменял батареи во всей квартире и продолжал исправно присылать деньги каждый месяц, будто пытался заменить ими свое присутствие. Да, их действительно хватало. На одежду. На продукты. На учебу. Хватало на все, но них не купить самого главного. Адиля поднялась с кровати и накинула старую отцовскую футболку, которая доходила ей почти до колен. Ткань давно растянулась, воротник потерял форму, но выбрасывать ее она почему-то не хотела. На холодильнике все еще висел календарь за тот год, когда умерла мама. Четыре года прошло, а он оставался на своем месте. Выгоревший, потрепанный, с заломами на страницах и давно потерявший всякий смысл. Иногда Адиля ловила себя на мысли, что давно пора его снять. Выбросить. Купить новый. Но каждый раз проходила мимо. Потому что тогда придется признать, что даже такие мелочи постепенно исчезают. Что однажды в квартире не останется ни ее вещей, ни ее запаха, ни следов ее привычек. Только воспоминания. А воспоминания стираются гораздо быстрее, чем кажется. До выхода в школу оставалось меньше часа. Нужно было собраться, подкрасить ресницы, проверить тетрадь по алгебре и не забыть деньги на обед. Обычный день. Настолько обычный, что вчерашняя больница уже казалась чем-то далеким. Почти. Только когда она стояла перед зеркалом в прихожей, расчесывая волосы, память вдруг сама подкинула короткий эпизод: темный внимательный взгляд и хриплый голос, лениво произносящий: «Да нормально все». Адиля нахмурилась собственному отражению. Странно, что она вообще это вспомнила. Быстро докрасила ресницы, отложила тушь и уже потянулась за пальто, когда в квартире неожиданно зазвонил телефон. Она недовольно вздохнула и сняла трубку. — Алло? На линии несколько секунд трещало, потом послышался голос отца. — В школу собралась? Она невольно опустила взгляд. — Да. Он всегда начинал одинаково. Не спрашивал, как она спала. Не рассказывал ничего про себя. Не интересовался тем, что происходило в ее жизни. Сразу переходил к чему-то простому. Безопасному, словно все остальное между ними давно стало запретной территорией. — Мороз у вас? — Нет. — Снег идет? — Идет. На несколько секунд повисла тишина. Адиля смотрела в окно на заснеженный двор и вдруг поймала себя на мысли, что даже не знает, откуда он звонит в этот раз. Раньше знала. Когда была маленькой, спрашивала каждый раз. Просила рассказать, как выглядит город, в котором он работает. Просила привезти фотографии. Иногда даже отмечала эти города на карте. Потом перестала. Наверное, в какой-то момент стало все равно. Или просто надоело делать вид, что расстояние между ними измеряется километрами. Потому что дело давно было не в них. — Как учеба? — спросил отец. — Нормально. — Двоек нет? — Нет. Снова тишина. Они разговаривали друг с другом как чужие люди. И самое страшное было в том, что оба это понимали. После смерти мамы все начало ломаться постепенно. Сначала отец стал чаще уезжать. Потом начал задерживаться все дольше и дольше. Потом появились эти короткие звонки раз в несколько дней. А потом они вдруг обнаружили, что больше не умеют разговаривать. Будто все слова остались где-то в той жизни. — Хватает тебе там на все? — спросил он. Адиля невесело усмехнулась про себя. — Хватает. — Если что понадобится, скажи. Она машинально кивнула, хотя он не мог этого увидеть. — Хорошо. Где-то на фоне послышались мужские голоса. Кто-то громко засмеялся. Потом кто-то окликнул отца по имени. Он ненадолго отвлекся. Адиля слушала эти чужие голоса и почему-то вдруг ясно представила его. Грязная строительная бытовка. Сигаретный дым. Мужики после смены. Чай в алюминиевых кружках. Он выглядел в ее голове гораздо отчетливее, чем в реальности. Потому что вживую она видела его слишком редко. — Диля.. — Что? Он замолчал. Будто хотел сказать что-то еще, что-то важное, но так и не смог. — После школы на почту зайди завтра. Она прикрыла глаза. Вот и все. Опять. Каждый раз ей казалось, что сейчас разговор свернет куда-то в другую сторону. Что они наконец начнут говорить нормально. Как отец и дочь, но ничего не менялось. — Хорошо. — Ладно, мне идти надо. — Угу. — Береги себя. Эта фраза почему-то прозвучала тише остальных. Адиля крепче сжала трубку, когда-то давно она очень ждала этих слов. Теперь уже нет. — Ты тоже. Он отключился первым, как всегда. Несколько секунд она продолжала стоять посреди коридора с трубкой в руке, потом медленно положила ее обратно. За окном продолжал идти снег, а в квартире снова стало тихо, так тихо, словно никакого звонка и не было. Школа встретила ее привычным шумом еще с порога. Кто-то носился по коридорам, не обращая внимания на замечания дежурных учителей. В раздевалке толпились девчонки обсуждая прошедшие выходные. Пахло мокрой одеждой, дешевыми духами, мелом и чем-то сладким из столовой. Адиля сняла пальто и уже собиралась подняться на второй этаж, когда кто-то бесцеремонно вцепился ей в локоть. — Сафина! Она даже оборачиваться не стала. Голос Альбины она узнавала из сотни других. — Доброе утро, Ахметова. — Ты алгебру сделала? — Нет, специально сидела ночью и думала, как тебе жизнь испортить. — Вот язва ты все-таки. — А ты только сейчас поняла? Альбина засмеялась и поправила растрепавшуюся челку. — Пошли быстрее, а то Тамара нас убьет. Ахметова продолжала что-то говорить, перескакивая с одной темы на другую так быстро, что за ее мыслями иногда было невозможно уследить. Она рассказывала что-то про вчерашнюю ссору родителей, про новую юбку своей двоюродной сестры и про то, что физичка окончательно сошла с ума. Адиля слушала вполуха, не потому что ей было неинтересно. Просто Альбина говорила столько, что отвечать обычно не требовалось. Именно за это Адиля ее иногда любила особенно сильно. Рядом с ней не нужно было постоянно поддерживать разговор. Достаточно было просто идти рядом. Весь день пролетел быстро. На литературе подруга рисовала карикатуру на историка прямо в тетради Сафиной, на химии они вместе смеялись с того, как одноклассник случайно прожег рукав халата, а на большой перемене сбежали в столовую раньше всей параллели, чтобы успеть взять нормальные булочки. — Я тебе говорю, он точно на тебя смотрит, — заявила Альбина, отпивая компот и кивая куда-то назад. — Кто? — Да Салихов. — Господи, успокойся, мне вообще все равно. — Конечно.  Адиля фыркнула и отпила компот. — А тебе бы лишь бы меня кому-нибудь пристроить. — Нет, мне просто интересно, полшколы на тебя смотрит. Как ты вообще до сих пор одна ходишь? — Ногами. Ахметова подавилась компотом. — Нет, ну серьёзно! Адиля рассмеялась, отломила кусочек булочки и подмигнула блондинке. После уроков расходиться никто особо не спешил. Возле школьных ворот, как обычно, собралась почти половина их компании. Кто-то сидел на низком бетонном бордюре, кто-то стоял, пряча руки в карманы. Альбина что-то рассказывала, активно размахивая руками. Рядом стояли Лейсан и Ритка, перебивая ее через слово. — Да не было такого. — Было! — Не ври. — Господи, я сама видела. — Ты без очков даже доску не видишь. Девчонки тут же расхохотались. Адиля стояла рядом, прислонившись плечом к забору, и улыбалась. Разговор давно ушел куда-то в сторону от первоначальной темы. Теперь обсуждали какого-то мальчишку из параллельного класса, потом переключились на новую учительницу английского, потом почему-то начали вспоминать, как в прошлом году весь класс сбежал с субботника. — А Сафина вообще тогда первая через забор полезла, — неожиданно вспомнила Рита. — Потому что вы полчаса решали, кто полезет первым. — А ты решила за всех! — И правильно сделала. — Наглая. — Зато дома была раньше вас. Школьный двор снова наполнился громким смехом. Воздух был холодный, щеки давно замерзли, пальцы тоже, такие разговоры могли продолжаться бесконечно. Одна история цеплялась за другую, но Альбина сдалась первой, ссылаясь на то, что ей еще мелкого надо от репетитора забрать. Постепенно начали расходиться и остальные. Кто-то побежал к остановке, кто-то свернул во дворы. Адиля еще немного постояла на месте, махая на прощание подругам, а потом поправила сумку на плече и направилась в сторону гастронома. На улице постепенно темнело. Фонари загорались один за другим, окрашивая снег в желтый цвет. По дороге тянулась вереница людей, спешащих домой после работы. Автобусы с шипением останавливались возле остановок, открывали двери и снова исчезали за снежной пеленой. Возле магазина, как всегда, толпилась очередь. Адиля купила продукты почти машинально: мясо, сметану, мандарины, хороший чай, пачку порошка. Денег она действительно почти никогда не считала. Иногда казалась, будто отец пытался откупиться этим от собственной вины. Дом встретил привычной тишиной. Адиля скинула пальто, включила на кухне радио и сразу открыла форточку. Вечером квартира всегда становилась какой-то слишком неподвижной, и ей нравилось разбавлять это музыкой, шумом воды или голосами из телевизора. Она быстро переоделась в домашнее: старые спортивные штаны, майка на тонких бретельках, тапки. И принялась за дела почти автоматически, закинула новую стирку, протерла пыль в комнате, собрала со стола учебники. Все это привычно, до мелочей знакомо, до скуки. Потом занялась ужином. На сковороде зашипело мясо, кухня постепенно наполнилась запахом специй и жареного лука. Адиля любила готовить. Не потому что «правильная девочка», потому что это странно успокаивало. Мама вечно таскала ее на кухню еще маленькой, ставила на табуретку, учила резать овощи. Смеялась, когда Адиля путала ложку и вилку, терпеливо объясняла, почему лук нужно резать мелкими кубиками, а не как попало. Телевизор тихо бубнил в комнате. За окном снова усилился снег. Она уже собиралась выпить чаю, когда в дверь неожиданно постучали. Адиля нахмурилась, вытерла руки полотенцем и пошла открывать. На пороге стояла Альбина. Щеки красные от мороза, белокурые пряди выбились из-под платка, а в руках болтался пакет с мандаринами. — Я принесла витамин С и себя, — сообщила она вместо приветствия. — Можешь не благодарить. Не дожидаясь приглашения, Ахметова протиснулась мимо нее в квартиру. Скинула как попало сапоги, стянула платок и тут же потянула носом воздух. — Картошка? — Да. — С мясом? — Да. — Я тебя обожаю. — Ахметова. — Что?  — Убери сапоги и куртку повесь. Альбина закатила глаза, но послушно пошла к батарее. Это было настолько привычно, что Адиля даже не улыбнулась сразу. Подруга появлялась у нее дома без предупреждения уже столько лет, что давно перестала считаться гостем. Иногда казалось, что она знает эту квартиру не хуже нее самой. — Твоя кружка в шкафу, — сказала Адиля. — Я знаю. — И мандарины помой. — Я знаю. — И руки тоже. — Господи, мам! На этот раз Адиля все-таки рассмеялась. Через несколько минут они уже сидели за столом. Горячая картошка лежала прямо на сковородке посредине. Альбина по-хозяйски стащила первый кусочек, обожглась, выругалась и все равно сунула его в рот. — Вкусно? — Безупречно, Диля! Если ты когда-нибудь выйдешь замуж, твой муж будет толстым!  — Дура. — Это комплимент вообще-то! — Очень сомнительный. — Я бы сама за тебя замуж вышла, но ты слишком вредная. — И слава богу. Альбина театрально вздохнула и потянулась за хлебом. Потом, как обычно, начала болтать.  Позже они ушли в комнату, завернулись в один плед и уставились в телевизор. Шел какой-то старый фильм, черно-белый, про любовь. Альбина комментировала каждую сцену, возмущалась, что герой слишком долго думает, а героиня слишком много плачет. Адиля слушала вполуха, иногда вставляла свои замечания, но мысли были далеко. За окном совсем стемнело. Где-то далеко, в соседнем дворе, кто-то кричал, то ли песню, то ли ругался, не разобрать. Телефонный звонок нарушил их идиллию. Альбина лениво повернула голову. — Кто это так поздно? — Не знаю. Адиля встала, выскользнула из пледа и пошла в коридор. — Алло? — Не спишь еще? — Голос Елены Сергеевны. Усталый, с хрипотцой, но какой-то странно оживлённый. — Нет. Что-то случилось? Женщина на том конце тихо усмехнулась. — Да нет пока. Но слушай… тут парень вчерашний сегодня приходил. Адиля нахмурилась. Внутри что-то екнуло, глупо, нелогично, но екнуло. Она замерла, прижав трубку крепче. — Какой парень? — Ну которого ты осматривала. Она опустилась на тумбочку. Ноги вдруг стали ватными. Перед глазами всплыло его лицо. Разбитое, наглое. Тот взгляд, который преследовал ее половину дня.  — И что? — Тебя искал. — Меня? — голос дрогнул. Она не могла это контролировать — Угу. Пришел весь такой важный, спрашивает: «Где девчонка вчерашняя?» Я сначала вообще не поняла о ком речь. — И что ты сказала? — А что я должна была сказать? Конечно не сказала ничего. Больно надо еще адреса ваши раздавать непонятно кому. Адиля почувствовала, как уголки губ предательски ползут вверх. — И как он выглядел? — Господи, Диль, — сразу фыркнула Елена Сергеевна. — Тебе это зачем? — Просто спросила. — Да как обычно они выглядят. Куртка эта их, взгляд наглый. Хулиганье одним словом!  Диля тихо засмеялась себе под нос. — Лен… — Да молчу я, молчу. Просто осторожнее с такими. Поняла меня? — Поняла. Адиля положила трубку. Еще несколько секунд сидела на тумбочке, глядя на черный аппарат и только потом вернулась в комнату. Альбина сразу приподнялась на локте. — Ну? — Тетя Лена. — И? Адиля села на диван, подтянула колени к груди. — Помнишь парня из больницы? Ахметова откинула волосы, села прямее. — Так. — Он сегодня приходил меня искать.. — Чего?! Диля не выдержала и засмеялась с ее лица. — Да тише ты! — В смысле искать?! Он кто вообще? — Альбина подалась вперед, нависая над подругой, и зашептала так громко, что этот шепот, казалось, вот-вот разбудит соседей.— Ты его знаешь?! Ну же Сафина, говори!  — Да господи, угомонись! Не знаю я ничего про него!  — Совсем ничего? — Совсем. Альбина откинулась на подушку, уставилась в потолок. Молчала так долго, что Адиля уже начала ерзать. — Он из группировки, да? — спросила она тихо. Сафина только кивнуть успела. — Ты влипла, Диля, — сразу же ответила ей подруга. — Почему? — Он же.. он уличный! Он из другой жизни! Сегодня драка, завтра разборки, послезавтра еще черт знает что. — Ты серьезно сейчас размышляешь как взрослый человек? — попыталась пошутить Адиля, но шутка не вышла, голос дрогнул. Альбина слабо кинула в нее подушку. — Кто-то из нас должен быть взрослым. Ты занята, влюбляешься в бандитов. — Не влюбляюсь. — А кто тогда ночью не спит, глядя в потолок? Адиля не нашлась, что ответить. Они рассмеялись, обе, одновременно, будто сговорились, будто сбросили с плеч тяжелый, колючий груз. Ахметова откинулась на подушку, потянула плед на себя. — Ладно, спи давай. Завтра контрольная. — Угу. Позже, когда подруга уснула разметавшись на кровати, свесив одну ногу на пол и приоткрыв рот, Адиля еще долго лежала без сна, глядя в потолок. Спать почему-то не хотелось. За окном все так же шел снег. Во дворе было тихо. Она повернулась на бок и закрыла глаза. Странно. Весь день был обычным. Школа. Магазин. Дом. Уроки. Разговоры. Но стоило Елене Сергеевне сказать про того парня, как она почему-то снова вспомнила его лицо. И это раздражало. Не потому что он ей понравился. Просто она не понимала, зачем вообще об этом думает. И все равно память упрямо подсовывала то разбитую губу, то насмешливый взгляд, то это короткое: «Полегче». Адиля недовольно натянула одеяло выше. Глупость какая-то. За окном кружил снег. А сон все не приходил.