Алфавит и буковы

Жара пришла в Алфавит внезапно — как наказание за грехи, которые никто не совершал, но все искренне заслужили. Солнце сквозь окна коридоров превратилось в раскалённую лампу в комнате пыток, воздух стал густым и тяжёлым, а пол покрылся липкой дымкой, от которой хотелось лечь и не вставать. Бука лежал развалившись прямо посередине коридора, раскинув мощные руки и ноги. Его бордовая кожа покрылась тёмными влажными разводами пота. Рядом, в такой же расслабленной позе, распластался Марсель. Небесно-голубой символ с пухлым телосложением выглядел как надувная игрушка, из которой выпустили воздух. Его галстук-бабочка съехала набок, румяна в виде двух больших чёрных кружков потекли, превратившись в размытые пятна. Бука (тихо, не открывая глаз): — Я таю. Я как мороженое на солнце. Только без вкуса. Марсель (стонет): — Не напоминай о еде. Я сейчас лопну от одного слова «мороженое». Бука: — А помнишь, мы в прошлом году… — он замолчал, потому что даже говорить было слишком жарко. Марсель не ответил. Он, кажется, уснул. Или умер. Симболары не умирают от жары, но очень хотят. Из комнаты Зары доносились странные звуки — мокрые шлепки, тяжёлое дыхание и периодическое «ой, кажется, затекло». Девятый символ носился по своей комнате в одном только кружевном белье, которое от пота стало почти прозрачным. Его тёмно-малиновая кожа блестела, как лакированная, а с лица стекало сразу всё: пот, остатки тонального крема (который он носил для красоты) и капли фруктового льда, который таял быстрее, чем он успевал его лизать. Зара выглянул в коридор, увидел Буку и Марселя, лениво улыбнулся и скрылся обратно. Через секунду оттуда вылетело полотенце — влажное, прохладное — и шлёпнулось прямо на лицо Буке. Бука (не двигаясь): — ....спасибо. Он не знал, кто кинул. Но был благодарен. ––– В баре Чепика было не лучше. Салатовый символ метался между столиками, разнося напитки, в то время как его собственная голова… горела. Буквально. Чепик не замечал этого первые десять минут — бегал, суетился, поправлял бабочку, протирал стойку. Потом Яори поднял на него свои меланхоличные глаза с белыми овальными зрачками и сказал: Яори: — Чепик… у тебя дымится голова. Чепик (останавливаясь, хлопает себя по макушке): — Что? Ой. Ой! Правда! Из его салатовой головы поднимался тонкий серый дымок. Пахло горелой бабочкой. Чепик завизжал и начал бить себя по голове пустой кружкой, но это только раздуло пламя — небольшие язычки огня лизнули его чёлку. Яори в ужасе замер, не зная, что делать. На тарелке перед ним его любимый чёрный шоколад превратился в тёмную лужицу, и это было почти так же трагично, как пожар на голове друга. К счастью, в баре был ещё один посетитель. Титор — синий, как глубокий океан, с широкими тёмно-синими штанами на ремне — сидел в углу, потягивая что-то холодное через соломинку. Его лицо было привычно грубым и токсичным, но когда он увидел горящего Чепика, то вздохнул так, будто вся жизнь его разочаровала. Титор: — Какой же ты, Чепик, беспомощный. Он поднялся, подошёл к салатовому, наклонил свой стакан и вылил ледяную жидкость прямо на голову Чепика. Чепик зашипел — от холода, не от боли — и замер, мокрый, дымящийся, с круглыми глазами, полными ужаса и благодарности. Титор: — В следующий раз я не потушу. Буду смотреть, как ты догораешь. Интересно, какого цвета пепел у салатовых. Он вернулся на своё место, но Чепик знал — Титор врёт. Яори остался сидеть на стуле. Он смотрел на расплавленный шоколад и пытался не думать о том, что его кожа — чёрная, самая чёрная среди всех — притягивает солнце как магнит. У него уже был третий солнечный удар за день. И четвёртый приближался. Где-то рядом — на соседнем стуле — сидел Панако. Тёмно-серый, почти чёрный. Тоже с тепловым ударом. Он не курил — потому что было слишком жарко даже для сигарет, — а просто сидел, закрыв голову руками, и тихо страдал. Яори и Панако переглянулись. Ничего не сказали. Им не нужны были слова. Они были братьями по цвету и братьями по страданию. — Я сейчас умру, — сказал Яори. — Я тоже, — ответил Панако. И это не было преувеличением. ––– Собрание. Аз стоял во главе стола — оранжевый, как апельсин, и пот лил с него так, будто он только что вышел из душа. — Сегодня обсудим, — начал он, — проблему… ж… жа… Он подавился собственным языком. Никто не обратил внимания. Все были заняты собственным выживанием. Бука и Марсель, которые каким-то образом дошли до зала собраний, сидели на своих местах и тихо постанывали. Яори, занявший место в дальнем углу, подальше от окон, несколько раз терял сознание и приходил в себя, не понимая, где находится. Панако сидел рядом с ним и тоже клевал носом. Глаголь занял своё привычное место — рядом с Букой, напротив Аза. Он был одет в белую рубашку с длинным рукавом (потому что ритуал, потому что иначе никак), и рубашка промокла насквозь, облепив его бежево-фисташковое тело так, что стало видно всё. Зара сидел напротив. В одних стрингах. И фруктовый лёд. Он медленно, демонстративно, с особым смаком облизывал ледяную палочку — проводя языком от основания до самого кончика, закрывая глаза и издавая тихие, неприличные звуки. Глаголь смотрел на это. Краснел. Отводил взгляд. Снова смотрел. Краснел сильнее. Его перманентные тени под глазами казались ещё темнее на фоне пунцовых щёк. Зара улыбнулся — той самой шаловливой улыбкой, от которой хотелось то ли убежать, то ли броситься в омут с головой. Зара: — Глаш, ты чего покраснел? Жарко? — Он облизал лёд ещё раз, медленнее. — Могу поделиться. У меня есть кое-что… повкуснее. Глаголь отвернулся и уставился в стену. Его руки, лежащие на столе, сжались в кулаки. Галстук — трижды поправленный перед собранием — вдруг показался ему удавкой. Панако перехватил взгляд Глаголя. Посмотрел на Зару. На его руки. На язык. На лёд. На то, как Глаголь краснеет. И снова этот вкус ревности — горький, с кислинкой, как недозрелый апельсин. Панако (тихо, чтобы никто не слышал): — ...не смей на него так смотреть. Зара не услышал. Или сделал вид, что не услышал. В середине собрания Чепик, оправившись от теплового удара, вызвался разносить напитки. Он притащил в зал огромное ведро со льдом и несколько бутылок с холодной водой. Первый круг — раздал воду. Второй круг — раздал лёд. На третьем круге — у двери — он споткнулся, уронил ведро и рухнул на пол. Голова его снова загорелась — тонкое, едва заметное пламя. Чепик не шевелился. Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок пустыми глазами. — ...всё, — прошептал он. — Я готов. Забирайте. Титор, сидевший рядом с дверью, вздохнул — тяжело, с надрывом, как человек, который устал от этой жизни и от этой работы, и от этого дурацкого собрания, и от этой жары. Он взял свой стакан — в котором был свежий, холодный лимонад — и вылил его на голову Чепика. Пламя погасло. Чепик моргнул. Титор наклонился, подхватил салатового под мышки и прижал к себе — крепко, как плюшевую игрушку, — игнорируя мокрую рубашку, мокрые волосы и запах гари. — Сиди тихо, — сказал он. — И не подыхай. У меня на сегодня больше нет напитков, чтобы тушить твою башку. Чепик уткнулся ему в живот (на уровне пояса, потому что Чепик был ниже) и благодарно выдохнул. Титор махнул рукой Азу: всё, мол, продолжай, я занят. Аз, который сам едва держался на ногах от жары, махнул рукой в ответ и продолжил собрание. О чём? Никто не знал. Никто не слушал. Все хотели одного — чтобы жара кончилась. Но жара не кончалась. Она только набирала силу. ––– Комната Ёшки. Два часа спустя после собрания. Жара не отступала. Она плавила воздух, делала его тягучим, как патока, и медленно убивала всё живое — включая обджектов, которые жили своей долгой, но яркой жизнью. Кичпи лежал на кровати, укутанный в плед, и сох. Его оранжевая кожура потеряла блеск, сморщилась, покрылась мелкими трещинками, из которых сочился липкий, сладкий сок. Наклейка на боку отслаивалась по краям. Глаза-точки смотрели в потолок мутно, без выражения. Кичпи (тихо, почти беззвучно): Я... я чувствую, как моя мякоть сжимается. Как будто кто-то выжимает меня изнутри. Ёшка метался по комнате, как угорелый. Сиреневый символ с бликами-звёздами в глазах приносил вёдра со льдом, обкладывал апельсина влажными полотенцами, заставлял пить ледяную воду через соломинку. Лёд таял за минуту. Полотенца нагревались за две. Вода стекала по кожуре и собиралась на простыне липкой лужей. Ёшка (чуть не плача): Что же делать... что же делать... я не могу дать тебе умереть... ты только не умирай... Кичпи (криво улыбаясь чёрточкой-ртом): Я уже умирал. Много раз. Это не страшно. Только... (пауза) сухо. И тогда Ёшку осенило. Он хлопнул себя по лбу — громко, так что точки над его головой разлетелись в стороны. Ёшка: Бассейн! Нам нужен бассейн! Чтобы ты плавал! Как настоящий апельсин! Я сейчас... я найду... я... Он выбежал из комнаты, оставив Кичпи одного. Апельсин посмотрел ему вслед и медленно моргнул. Кичпи (шепотом): ...странный. Но добрый. (пауза) Такие мне раньше не встречались. Он закрыл глаза и провалился в полудрёму — между жизнью и смертью, между болью и покоем. ––– Кабинет Аза. Бука оказался гением логистики не только на словах. Он притащил в угол кабинета огромный надувной бассейн — синий, с разноцветными кругами по бокам, похожий на детскую мечту великана. Наполнил его холодной водой с помощью шланга и теперь сидел внутри, откинувшись на бортик. Бордовое мускулистое тело блестело на солнце. Шорты — короткие, ярко-оранжевые — сидели низко на бёдрах. Солнцезащитные очки в виде сердечек дополняли образ. Бука (блаженно, запрокинув голову): А-а-а-а... вот это жизнь... вот это кайф... Аз, ты гений, что разрешил. Аз сидел за своим рабочим столом и не поднимал глаз от документов. Не потому, что был занят. А потому, что если он поднимет глаза, то увидит Буку. А если увидит Буку — то не сможет отвести взгляд. Мускулы. Кожа. Шорты. Очки. Аз сжал ручку так, что она хрустнула. Аз (себе под нос): Спокойно. Ты — первая буква. Ты выше этого. Он поднял глаза. И залип. Бука качнул водой, откинулся назад, вытянул руки вдоль бортиков — и его торс выгнулся дугой. Капли стекали по животу, собирались в ложбинках мышц, падали обратно в бассейн с тихим плюх. Аз сглотнул. Две его ресницы дрогнули. Оранжевое лицо приобрело оттенок спелого персика — от смущения, от жары, от чего-то ещё. Он отвернулся. Резко, почти с хрустом в шее. Аз (громко, чтобы перебить собственные мысли): Бука. Ты мешаешь мне работать. Бука (не открывая глаз): А ты работай. Я тихий. Я как рыбка. Аз ничего не ответил. Потому что рыбка была большой, мускулистой и в оранжевых шортах. В кабинет вошёл Глаголь — с папкой документов, с идеально застёгнутой рубашкой, с трижды поправленным галстуком. Он увидел Буку в бассейне. Посмотрел на Аза, который краснел и прятал глаза. Ничего не сказал. Положил папку на край стола. Глаголь (ровно): Документы. Отчёт по городу Обджектов. Всё в порядке. Требуется только ваша подпись. Аз кивнул, не глядя на него. Подписал. Протянул папку обратно. Глаголь: ...вы в порядке? У вас лицо красное. Аз: Жарко. Глаголь: У меня есть веер. — Он достал из кармана складной веер — чёрный, с серебряными иероглифами. Аз взял веер. Раскрыл. Начал обмахиваться. Взгляд снова упал на Буку. — ...спасибо, — сказал он, и слово прозвучало хрипло. В этот момент в кабинет телепортировался Зара. Тёмно-малиновый символ в одних плавках (малиновых, с надписью «Сладкий» на резинке) появился между столом Аза и бассейном с размаху — с хлопком, от которого вода в бассейне колыхнулась. Зара: О, а у вас тут весело! Бассейн! А можно мне? Я тоже хочу искупаться! Аз (вскакивая, опрокидывая стул): НЕТ! Зара (обиженно): Почему? Аз: Потому что ты — не моя команда! Бука — мой! Глаголь — мой! А ты — никто! Убирайся! Бука (лениво из бассейна): Аз, да ладно. Жарко всем. Пусть искупается. Аз: НЕТ. Глаголь (глядя в сторону, краснея почему-то тоже): ...я не против. Аз посмотрел на Глаголя. На его покрасневшие щёки. На струйку пота, стекающую по шее за воротник рубашки. Перевёл взгляд на Зару — в плавках, с голым торсом, с влажными волосами, прилипшими к лицу. — Вы сговорились? — спросил он тихо, с подозрением. Зара (плюхаясь в бассейн прямо в плавках — рядом с Букой): Нет, мы просто устали от жары. (он откинулся на бортик и застонал от удовольствия) О-о-о... прохладно... гладко... Бука, ты такой мягкий... Бука: Я — твёрдый. Зара (проводя рукой по его плечу): Это ты сейчас о чём? Аз схватил веер и начал обмахиваться с утроенной силой. Глаголь стоял у стола, сжимая папку так, что она хрустела, и смотрел на Зару. На его руку на плече Буки. На воду, стекающую по малиновой коже. На то, как легко Зара смеётся и касается других. Где-то внутри Глаголя — там, где обычно хранилась пустота и счёт скрепок — шевельнулось что-то неприятное. Ревность. Знакомая. Болезненная. Он развернулся и вышел, не сказав ни слова. Аз проводил его взглядом и вздохнул — так, как вздыхают люди, у которых всё идёт не по плану. Телефон зазвонил. Аз — имя, высветившееся на экране: «Кира». — Да? — Аз ответил, выходя в коридор, подальше от плеска воды и Зариного смеха. Кира (в трубке, голос нервный, но какой-то... другой): Господин Аз... у меня к вам вопрос. Аз: Слушаю. Кира (пауза, длинная, тяжёлая): Какого цвета у вас трусики? Аз замер. — ...что? Кира (голос дрожит, но не от страха — от возбуждения): Я задал вопрос. Какого цвета ваши трусики? Я хочу знать. (пауза, шумный выдох) Или... может быть, вы придёте ко мне лично? Чтобы я мог... убедиться сам? Аз прижал телефон к уху так, что пластик захрустел. Это был Кира? Тот самый нервный, ранимый, заикающийся Кира, который даже смотреть на него боялся? Аз (холодно, сквозь зубы): Ты в своём уме? Кира (мягко, почти мурлыча): Я давно не в своём уме. С тех пор как начал работать на вас. (пауза) Так что за цвет? Я жду. Аз посмотрел на дверь кабинета, откуда доносился плеск воды. Потом на коридор, в конце которого — далеко-далеко — маячила серая фигурка Киры. Аз (тихо): ...красные. И бросил трубку. В коридоре Кира стоял с телефоном у уха, даже после того как вызов прервался, и улыбался — нервно, широко, почти безумно. Его серо-коричневое лицо покрылось румянцем, веснушки-точки слились в одно большое красное пятно. Кира (шепчет, глядя на экран): Красные... я знал... я всегда знал... Он убрал телефон в карман и медленно, очень медленно пошёл в сторону кабинета. Сегодня он будет смелым. Сегодня он спросит. Сегодня — или никогда. ––– Другой уголок Алфавита. Коридор, ведущий к комнате Марселя. Оширо — мятный, с веснушками-румянцем в виде трёх точек — шёл впереди, плавно перебирая ногами. Его стеклянный взгляд иногда уходил в пустоту, возвращался, снова уходил. Он разговаривал сам с собой или с кем-то невидимым — тихо, рифмуя глаголы. Оширо (напевая): Иду-бреду, веду-спасу, прохладу в сумке принесу... За ним шёл Этэри. Лавандовый, с тремя ресничками внизу на каждом глазу, с властной походкой и высоко поднятой головой. Но в глазах — неуверенность. Каждый раз, когда он смотрел на Оширо, его взгляд становился мягче, тише, почти робким. Этэри (почтительно): Господин Оширо, вы уверены, что Марсель примет меня? Я не предупреждал о визите. Оширо (оборачиваясь, улыбаясь стеклянной улыбкой): Примет-встретит, Этэри. Ты муж ему, он муж тебе. Какие тайны между мужьями? Этэри опустил взгляд. Лавандовые щёки покрылись лёгким румянцем. Этэри: ...тайны. Которые лучше не знать. Оширо посмотрел на него долгим, немигающим взглядом. Потом отвернулся и продолжил путь. Оширо: Узнаешь — простишь, нет — забудешь. Жизнь длинная, Этэри. Очень длинная. Они остановились у двери Марселя. Этэри сделал глубокий вдох — как перед прыжком в пропасть — и постучал. — Марсель, — голос его был властным, требовательным. — Открывай. Это я. За дверью послышалось шарканье, возня, звон падающих предметов. — Сейчас! Я сейчас! Один момент! Марсель открыл дверь — небесно-голубой, пухлый, в домашнем халате (розовом, с кроликами — подарок Зары, который он ненавидел, но носил. Ирония). Галстук-бабочка (новая, чёрная, купленная взамен испорченной) торчала криво, волосы спутаны, щёки красные. Марсель (задыхаясь): Этэри... дорогой... я не ждал... ты не говорил... я бы подготовился... Этэри (входя в комнату, окидывая взглядом обстановку): Я и не должен предупреждать. Ты всегда должен быть готов меня принять. Он прошёлся по комнате, провёл пальцем по книжной полке, проверил на пыль. Марсель стоял столбом, боясь дышать. Этэри (оборачиваясь, сверля мужа взглядом): Ты пахнешь не так. — Как — не так? — Чужим. Марсель побледнел. Ахнул. Отступил к стене. — Я... я только с Букой виделся... с Зарой... с Глаголем... я был на собрании... жара... Этэри сделал шаг вперёд. Один. Второй. Остановился прямо перед Марселем — ниже ростом, но более опасный, как гремучая змея. Этэри (тихо, угрожающе): Ты сказал «с Зарой». Почему ты с ним виделся? Что вы делали? — Ничего! Клянусь! Мы просто... мы пили в баре... было пари... я проиграл... он меня нарядил... А потом... Марсель замолчал. Потому что понял — говорит лишнее. Этэри (голос становится ледяным, властным, как у императрицы): ...потом — что? Марсель посмотрел в глаза мужа — властные, огромные, с тремя ресничками внизу — и понял: конец. Враньё не спасёт. Правда убьёт. Но враньё убьёт быстрее. — Я... мы... поцеловались, — выдохнул он. — Один раз. Я был пьян. Он был пьян. Это ничего не значило. Тишина в комнате стала плотной, как стена. Оширо стоял в углу и смотрел на это стеклянными глазами. На его лице не было эмоций. Только три точки-веснушки блестели на мятной коже. Оширо (тихо, себе под нос): Бывшее не вернуть, будущее не отнять. Живёшь — расплачиваешься, любишь — страдаешь. Этэри медленно кивнул. — Понятно. Он развернулся и вышел из комнаты. Марсель остался стоять у стены, прижимаясь к обоям, и смотрел в закрывшуюся дверь. — ...Этэри? — позвал он тихо. — Дорогой? Прости... Пожалуйста... За дверью — тишина. Марсель сполз по стене на пол и закрыл лицо руками. Оширо остался стоять в углу — молчаливый свидетель чужой трагедии. Оширо (вздыхает): Разбитое сердце склеишь, разбитую веру — нет. Он достал из кармана мятный леденец, положил в рот и медленно, очень медленно вышел в коридор. В Алфавите было жарко. Но в некоторых местах стало ещё холоднее.