Алфавит и буковы

Вечер. Комната Ёшки. Дверь открылась с тихим скрипом, и на пороге появился Оширо — мятный, с трёмя точками-веснушками на щеках, со стеклянными глазами, которые сегодня казались особенно прозрачными. Оширо (мягко, напевно): Можно войти, Ёшечка? Или уже спишь, грустишь? Ёшка стоял у кровати, на которой спал Кичпи. Апельсин свернулся калачиком, укрытый розовым пледом, и тихо вздыхал во сне. Его нарисованное лицо было искажено гримасой боли — даже во сне память о пытках И Краткого не отпускала его. — Входи, — сказал Ёшка устало. — Только тихо. Он боится громких звуков. Оширо скользнул внутрь, закрыл за собой дверь и сел на стул у окна. Его стеклянный взгляд упал на Кичпи, потом на Ёшку — на его сиреневую кожу, на блёклые звёзды-блики в глазах, на точки над головой, которые сегодня висели низко, почти касаясь макушки. Оширо: Ты выгорел, я вижу. Добрым быть — тяжёлый труд. Сердце плачет, губы вниз, только точки не сдаются. Ёшка опустился на кровать рядом с Кичпи, погладил апельсина по кожуре — осторожно, чтобы не разбудить. — Я устал, Оширо. Очень устал. Он кричал всю ночь. Плакал. Звал И Краткого. И одновременно боялся, что тот придёт. (пауза) Я не знаю, как ему помочь. Оширо (тихо): Поможешь. Ты умеешь лечить. Себя бы вылечил сначала. Ёшка поднял на него глаза. В них стояла боль — старая, застарелая, которую он привык прятать за улыбкой. — Ты про прошлое? — Про него, про нас, про всех. — Оширо сложил руки на коленях и посмотрел в окно, где за раскалённым стеклом медленно закатывалось солнце. — Расскажешь? Или я начну? — Давай ты, — Ёшка обнял себя за плечи. — Мне тяжело вспоминать. --- Разговор о прошлом. Оширо: Ты появился в 1795-м. Я помню. Новенький. Замена. Замена старым друзьям. Ёшка кивнул, не глядя на него. — Меня никто не хотел принимать. Аз ненавидел меня с первого взгляда. Этэри плевался в мою сторону. Марсель отворачивался, когда я проходил мимо. Только Чепик... он улыбнулся мне. Позвал пить чай. Я тогда чуть не расплакался от неожиданности. Оширо (улыбнулся уголками губ): Я помню. Ты стоял в коридоре и смотрел в пол. А Чепик подбежал, схватил за руку, потащил в бар. — Ты тоже был добр ко мне, Оширо. — Ёшка поднял глаза. — Ты, у которого самого отняли Омегу. (пауза) Как ты... как ты смог не возненавидеть меня? Оширо замолчал. Его стеклянный взгляд стал ещё прозрачнее, почти невидимым. Оширо (тихо): Омега был моим дублетом. Две половинки. Одно целое. Его стёрли. Я остался один. (пауза) Я плакал. Долго. Но потом понял: ненависть не вернёт его. А доброта — спасёт кого-то другого. (пауза) Я выбрал тебя, Ёшка. Потому что ты был таким же потерянным, как я. На глазах Ёшки выступили слёзы — прозрачные и горькие, они медленно потекли по щекам, скатываясь на подбородок. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что не отвернулся. Оширо встал, подошёл к Ёшке и положил руку ему на голову — поверх парящих точек, которые вздрогнули под его ладонью, но не отстранились. Оширо: Не плачь, Ёшечка. Прошлое не вернуть. Будущее не выбрать. Живи сейчас. Будь добрым. Но помни — у доброты тоже есть границы. Он убрал руку, поклонился — старинно, низко, как делали в прошлом веке — и вышел из комнаты. Ёшка остался сидеть на кровати, гладить спящего Кичпи и думать о том, что ему сказал Оширо. «Помни — у доброты тоже есть границы». Он посмотрел на свои руки — сиреневые, мягкие, нежные. Руки, которые никогда не причиняли боли. Но когда-то эти руки принадлежали Ешке. Ёшка закрыл глаза и провалился в воспоминания, которые не были его воспоминаниями. --- Реформа. 1795 год. Ешка — буква Е без точек — стоял в центре комнаты, окружённый светом. Он был высоким (два метра, как все симболары), сиреневым, с теми же звёздами в глазах, но во взгляде — холод, жестокость, вечная усмешка. — Что происходит? — спросил он, но никто не ответил. Свет сгустился над его головой, принял форму двух точек, и Ешка почувствовал, как что-то входит в него. Не тело — разум. Другая личность. Мягкая, добрая, застенчивая. — Нет, — прошептал он. — Не надо. Я не хочу... Точки опустились на место. Ешка дёрнулся, выгнулся дугой, закричал — и его крик стих, сменившись тихим, испуганным вздохом. Он открыл глаза. Те же звёзды-блики. Та же сиреневая кожа. Но внутри — пустота. Ешка был заперт. Где-то глубоко, в подсознании, в тени новой личности. Время пошло. Ёшка — новый, добрый, мягкий — не знал, что внутри него живёт чудовище. Или знал, но предпочитал забывать. Говорил себе: «Я — это я». Но иногда, когда он злился, когда уставал, когда чувствовал себя загнанным в угол... Ешка просыпался. Недолго. Всего на мгновение. Но его жажда крови, его садизм, его любовь к боли — они никуда не делись. Они спали. Ждали своего часа. В кабинете Киры, на стене, рядом с доской Аза, висела записка: «Следить за Ёшкой. Не позволять снимать точки. Если снимет — немедленно сообщить Азу.» Подпись — оранжевым маркером. Ёшка не знал об этой записке. Или знал, но делал вид, что не знает. Точки всегда были на месте. Они парили над его головой, как два маленьких стража, удерживающих тьму внутри. Но иногда, по ночам, когда Алфавит затихал, Ёшка слышал шёпот из глубины своего сознания: — «Ты не настоящий. Это моё тело. Я верну его. Когда-нибудь.» Ёшка вздрагивал, зажимал уши, зажмуривался и шептал в ответ: — «Нет. Я — это я. Я хороший. Я добрый. Я...» Но кто кого убеждал — он не знал. --- Спустя пару дней. Бар Чепика. Жара стала терпимой. Чепик протирал стойку, Титор сидел рядом, закинув ногу на ногу, и курил. Сигарета — тонкая, длинная, с ментолом — дымилась в его синих пальцах, и он выпускал дым в потолок, наблюдая, как он рассеивается. Чепик (тихо, не глядя на друга): Ты зачем избил обджекта? Титор (пожимая плечами): Просто так. Скучно было. — Ему было больно. — Мне всё равно. Чепик замолчал. Ему не нравилось слушать про жестокость. Это делало его несчастным. Но Титор был его лучшим другом — таким же, как И Краткий для Ёшки. Токсичным, жестоким, но верным. Чепик: Ты мог бы... ну, не делать этого. При мне хотя бы. Титор повернул голову, посмотрел на Чепика своими глазами — холодными, как глубины океана. — Я никому не обещал быть хорошим. Кроме тебя. — он выпустил дым в сторону салатового, и Чепик закашлялся. — Ты мой друг. Остальные — нет. Чепик ничего не ответил. Просто взял тряпку и продолжил протирать стойку, стирая невидимые пятна. Дверь открылась. Зара вошёл в бар с таким видом, будто владел им. На нём была малиновая рубашка (расстёгнутая, до пупа) и белые штаны (слишком узкие, чтобы быть удобными). Зара: О! Компания! Чепик, мне виски. Двойную. Титор, привет. (он сел на стул рядом с синим и похлопал его по плечу) Ты всё такой же весёлый? Титор (не двигаясь): Я — такой же. Ты — всё такой же надоедливый. Зара (улыбаясь): Комплимент! (Чепик поставил перед ним стакан, и Зара залпом выпил половину) Ох... хорошее виски. Знаешь, Титор, я тут вспоминал прошлое. О том, как И Краткий появился в Алфавите. Чепик замер с тряпкой в руке. Титор повернул голову. Чепик (тихо): В 1735 году. Я помню. Зара: Он был маленьким. Замкнутым. Он ни с кем не разговаривал, сидел в своей комнате и... боялся. (пауза) Боялся всех. Даже тебя, Чепик. Чепик кивнул, и его румяна-сердечки потускнели. — Я сказал ему тогда: «Улыбайся чаще. У тебя красивая улыбка». (пауза) Он улыбнулся. Самой искренней улыбкой, которую я видел. А потом... потом он начал улыбаться всегда. И улыбка стала маской. Зара (наливая себе ещё): А потом он стал жестоким. Исчез тот маленький испуганный символ. Остался только И Краткий — вычурный, холодный, опасный. Он выпил вторую стопку и замер. В его глазах — фиолетово-розовых, всегда полуприкрытых — промелькнуло что-то тёплое и грустное. — А я, знаете, каким был раньше? (пауза) Земя. Z. Робкий. Застенчивый. Боялся сказать слово поперёк. Чепик и Титор смотрели на него — впервые за долгое время не как на раздражающего шалопая, а как на кого-то живого. Зара (тихо): У меня был друг. Зело. Он вёл себя... как я сейчас. Шаловливый. Раздражающий. (пауза) Он нравился всем, кто его не знал, и бесил всех, кто знал. Как я. Он усмехнулся — не своей обычной шаловливой улыбкой, а грустной, почти печальной. Чепик: А что случилось с Зело? Зара (допивая третью стопку): Реформа. 1735 год. Академия наук отменила буквы S и Ѯ. Зело исчез. Кси — мой приёмный отец — исчез. (пауза) Остался я один. И тогда я решил — если не могу быть собой, буду им. Буду Зело. Буду жить за него, смеяться за него, любить за него. Он поставил стакан и посмотрел в потолок. — Иногда я забываю, кто я на самом деле. И мне кажется, что я всегда был таким. Но потом приходит ночь... и я вспоминаю. Робкого Земю, который прятался за спиной Зело, потому что боялся мира. В баре повисла тишина. Титор затушил сигарету и положил руку на плечо Зары — жест, который никто из них не ожидал. — Ты сильный, — сказал Титор. — Сделать из себя другого человека, чтобы помнить друга. Это... достойно уважения. Зара улыбнулся — настоящей улыбкой, без фальши. — Спасибо, Титор. (пауза) Ты тоже не всегда был таким? Титор убрал руку и отвернулся. — ...это неважно. Но Чепик видел, как дрогнули его синие пальцы, когда он взял новую сигарету. --- Комната Хакару. Вечер. Жара спала, и в комнате терракотового символа было прохладно — Хакару использовал магию, чтобы создать искусственный ветер. Кондиционеров в Алфавите не было, но у двадцать третьего символа всегда находился свой способ. И Краткий сидел на кровати, прижавшись к Хакару и Уйке. Берет парил над его головой — не ровно, как обычно, а чуть наклонившись, будто устав. Горизонтальные зрачки были расширены. Улыбка — не вычурная, а маленькая, почти незаметная — тронула уголки его губ. Хакару (гладит его по голове, от макушки до «берета»): Расслабься, Й краткий. Ты же не в лаборатории. Здесь никто не сделает тебе больно. Уйка (обнимает с другой стороны, целует в плечо): Мы тебя любим. Ты знаешь? И Краткий не ответил. Он просто закрыл глаза — впервые за долгое время позволив себе быть уязвимым. — Я не умею быть мягким, — сказал он тихо. — Я забыл, как это. Хакару (шепотом): Мы напомним. Мы вытащим тебя из этой скорлупы. Обещаем. Уйка кивнул, прижался щекой к плечу И Краткого. — Ты слишком долго был один, Й. Слишком долго притворялся, что тебе всё равно. (пауза) Но нам не всё равно. И Краткий вздохнул. Его плечи опустились, будто с них сняли тяжёлый груз. — Моя улыбка, — начал он, — это щит. Когда я был маленьким, я улыбался, потому что не знал, как ещё защититься. Когда вырос — улыбался, чтобы никто не видел, как мне больно. Хакару: Знаем. Мы всегда знали. Они сидели втроём, прижавшись друг к другу, и в комнате было тепло — не от жары, а от чего-то другого. Того, что И Краткий давно забыл. «Нежность». Уйка (тихо): Помнишь своё шоу? «Испытание на миллион тысяч»? И Краткий кивнул. — Я издевался над обджектами. Они были слабыми. Не могли дать сдачи. (пауза) Мне нравилось смотреть, как они страдают. Это было единственное, где я мог быть собой. Сильным. Контролирующим. Жестоким. Хакару: Ассистентом был Ёшка, да? — Да. Ёшечка. — Голос И Краткого стал мягче при этом имени. — Единственный, кому я доверял. Единственный, кто не боялся меня. (пауза) Он приходил на каждую запись. Сидел в углу и улыбался. А после помогал... убирать. «Убирать» — эвфемизм для тех, кто не пережил испытания. И Краткий замолчал. Его глаза потемнели. Шоу закрылось. И Краткий (тихо, почти шёпотом): Обджектам надоело. Они взбунтовались. Сказали, что больше не будут терпеть. Попросили Ёшку стать ведущим вместо меня. (пауза) Я не принял этого. Я... стёр их всех. До одного. Оставил Ёшку наедине с прахом. Никто меня нигде не принял. Ни в Алфавите. Ни в шоу. Уйка (обнимая крепче): Мы тебя приняли. Мы всегда принимали. Хакару: И Ёшка принял. Он ведь всё ещё с тобой? И Краткий кивнул, пряча лицо в плече Хакару. — Ёшка — единственный, кто остался. (пауза) Иногда я думаю, что не заслуживаю его. Хакару (целуя его в макушку): Заслуживаешь. Ты тоже заслуживаешь любви, Й краткий. Ты просто забыл об этом. И Краткий не ответил. Но его рука — лососевая, тонкая, с длинными пальцами — легла на колено Хакару и сжала его. Слабый жест. Почти незаметный. «Я остаюсь». Хакару и Уйка переглянулись и улыбнулись. В комнате стало тихо. Только ветер, созданный магией, шелестел шторами. «Ты не один, Й краткий. Никогда больше не будешь один». Где-то далеко, в комнате Ёшки, Кичпи проснулся от кошмара и заплакал. А где-то в баре Чепик мыл стойку, Титор курил, а Зара смотрел в пустой стакан и не видел дна. Все они были связаны — прошлым, настоящим, болью, которую не забыть.