Ложь во спасение

Мимо тянулись обшарпанные стены коридоров, на полу валялись куски отвалившейся штукатурки, и все помещение насквозь было пронизано морозным воздухом. Когда-то Осаму и подумать не мог, что окажется в этом месте, но порой судьба играет с нами злую шутку. Он смотрел на бледно-желтые стены, которые с самого порога навевали тоску, и думал, что не хочет здесь задерживаться ни на день. Но было уже поздно. Медсестра завела его в помещение, из которого тут же пахнуло сигаретным дымом и специфическим душком школьной столовой. Пожилой мужчина в синем комбинезоне встретил его у порога и провел до стула. — Подожди немного, — сказал он. Железная дверь за медсестрой с шумом захлопнулась, и Осаму огляделся. Только сейчас он заметил шамкающий стариков, играющих в карты и громко орущих друг на друга матом. Рядом с ним стояла не то девочка, не то девушка со страшным обезьяньим лицом и дурацкими косичками. — Сними куртку, — сказал ему мужчина в синем комбинезоне. Осаму повиновался. Подтянув к себе свой пакет и куртку, он сжался на стуле и заозирался вокруг. Все это место напоминало дом престарелых, которые он мельком видел в фильмах, вот только, те и близко не могли передать те запахи и звуки, которые он слышал сейчас. Мужчина протянул ему обычный ртутный градусник. — На, померь. Осаму сунул градусник под мышку и уставился на свои руки. — Дай покурить, — послышался шамкающий голос, словно кто-то говорил в нос. К одной из санитарок подошел сгорбленный старик и протянул руку. — Нет у меня сигареты, Ясу, — ответила та. — Иди в палату, скоро обед. — Ну и пошла ты нахуй, — проворчал старик и, шатаясь, поплелся в палату. — Не забывай, с кем разговариваешь! — прокричала ему вслед санитарка. Мужчина в синем комбинезоне забрал у Осаму градусник. — Тридцать восемь и один, — он покачал головой. — Жди. Осаму съежился и подтянул куртку ближе к себе. Полчаса назад температура была тридцать семь и четыре, теперь уже тридцать восемь. Конечно же, это ничто иное, как психосоматика. Подобно Раскольникову после убийства старухи-процентщицы, у него поднялась температура в преддверии смерти и держалась еще со вчерашнего вечера. Осаму устремил взгляд на железную дверь. Через несколько минут мучительного шума она открылась, и в помещение вошла женщина с белым каре. Она окинула Осаму коротким взглядом и спросила у мужчины в синем комбинезоне: — Ну и куда нам его класть? На коридор? — Да нет, вон, с Ясу свободное место есть, пойдет туда. — Ну, смотри, чтобы заведующая пиздюлей не вставила, — она подошла к Осаму и велела встать. — Как тебя звать? — Осаму, — тихо ответил он. — Пойдем. Женщина повела его по коридору. Они прошли мимо какой-то двери и завернули в следующий проход. Женщина забрала у него пакет и куртку и закрыла дверь. Помещение, в котором они оказались, напоминало прачечную. Вдоль грязной кафельной стены были расставлены швабры и накиданы тряпки, от которых пахло хлоркой. Осаму поморщился и вопросительно посмотрел на нее. — Ну, чего стоишь? Раздевайся, — приказала женщина. Осаму замялся на несколько секунд, но, быстро смирившись со своей судьбой, стянул с себя привычные джинсы и черную толстовку. Последнюю он снимал долго, не желая показывать руки, иссеченные многочисленными красными полосами, но женщина, словно не увидев их, ничего не сказала. Ему протянули старые спортивные штаны, больше похожие на затертые подштанники, и простую рубаху. Осаму спешно оделся. Одежда была на несколько размеров больше, чем нужно, но кое-как все же держалась на нем. — В больнице холодно, кофту можешь оставить, — нехотя сказала женщина и вернула ему толстовку. Осаму накинул ее, словно спасательный круг, и молча посмотрел на нее. — Теперь идем в палату. Обед через час, потом тихий час. Она открыла дверь, и они снова вышли в наполненный шумом коридор. Пройдя несколько метров, они вошли в широкий проем, двери в котором никогда и в помине не было. Женщина указала ему на свободную кровать и ушла, забрав с собой его пакет и одежду. Осаму остался совершенно один, без вещей и даже без средств коммуникации. Отрезанный от внешнего мира, он сел на кровать, и уставился в окно, оснащенное решетками. Замыленные стекла выглядели так, словно их не мыли с самого основания больницы, а самому зданию было будто лет сто — не меньше. На соседней кровати лежал, громко сопя, какой-то старик, а из коридора доносились громкие голоса. — Дазай Осаму, верно? — в палату зашла женщина с темно-фиолетовыми волосами и золотистой заколкой-бабочкой. Ее внешность сильно выделялась из однообразия остальных сотрудников. — Да, — ответил Осаму и опустил взгляд в пол. — Меня зовут Ёсано, я ваш лечащий врач, — женщина села на кровать напротив него. — Расскажите, почему вы здесь оказались? Он рассказывал это уже три раза в другой больнице и еще раз пять в этой. Ну что ж, по новой… — Я хотел совершить попытку суицида. — Но вы передумали? — Я не был уверен до конца и написал знакомой-психиатру. — И она направила вас сюда? — Да, — безразлично ответил Осаму. — Мне сказали, у вас были обнаружены следы самоповреждения. Это правда? — мягко спросила Ёсано. — Да. — Покажите, пожалуйста. Осаму помялся, но все же нехотя закатал рукава толстовки и показал недавно затянувшиеся порезы. Ёсано с интересом их осмотрела и кивнула. Осаму тут же одернул рукава толстовки. — Как давно вы наносите себе повреждения? — Я уже полгода этим не занимаюсь. Это был единственный случай, — ответил Осаму, прекрасно понимая, что его слова все равно исковеркают и запишут по-своему. — Почему вы это сделали? — Мне было плохо, когда я ждал ответа от психиатра, — дал Осаму очередной бесполезный ответ. — Понятно, — женщина кивнула. — У вас есть какие-то вопросы? — Как долго мне здесь находиться? — задал Осаму самый волнующий его вопрос. — Здесь вы будете до понедельника, потом, если у вас не будет температуры, вас переведут в другое отделение, и там уже вам назначат лечение. Сейчас сложно сказать из-за недостатка информации, но не менее месяца. Месяц. Впервые Осаму осознал масштабы ямы, в которую сам же себя закопал. Находиться в этом месте месяц, а то и больше, он точно не намерен. — Хорошо, спасибо, — он натянуто улыбнулся. — До понедельника, — Ёсано поднялась с кровати и вышла в коридор, скрывшись за стеной. Осаму забрался с ногами на кровать и лег на подушку, посмотрев в окно. На кровати у подоконника по-прежнему сопел старик, укрытый старым, местами рваным одеялом. Точно такое же было у Осаму. Он поморщился от запаха пыли, исходящего от подушки. Как так получалось, что в воздухе витал запах хлорки, а постельное белье оставалось грязным и пыльным? Осаму осмотрел палату и только сейчас обнаружил: на шесть кроватей не было ни одной тумбочки. У кого-то скудные пожитки хранились на железной сетке под матрасом, у кого-то — под подушкой, но шкафов или тумбочек не было ни у кого. Осаму зажмурился и представил дом. Непонимающая мать, вспыльчивый отец — быть может, с ними было не так уж плохо. По крайней мере, лучше, чем здесь. И зачем он вообще решил, что ему нужно умирать? А самое главное: зачем отступил, написав психиатру, которая тут же спалила его своей подруге — его маме? — Обед, — раздался громкий голос из коридора, и в палату заглянул мужчина в синем комбинезоне. — Мото, спишь? — он подошел к кровати, на которой спал старик, и затормошил его. — Вставай, обед проспишь, — на секунду он повернулся к Осаму. — И ты вставай. После обеда поспишь. Осаму нехотя встал с кровати, всунул ноги в тапки, и поплелся в общую палату, которая одновременно оказалась и столовой. Санитарка уже принялась накрывать столы, а из окошка в стене высовывалась голова грузной женщины, раздающей тарелки с супом. Столы были расставлены в два ряда, и на стульях уже сидели старики. Среди них были только две женщины. Один из стариков, которого прежде назвали Ясу, указал ему на место напротив, и Осаму, недолго думая, сел. — Мото, что дадут? — спросил Ясу. Несколько стариков обернулись и тихо засмеялись. — Шо дадут, то дадут, — прошамкал беззубый лысый старик и непонимающе, словно малый ребенок, уставился на смеющихся собратьев. — Мото, что дадут? — подхватил кто-то из-за соседнего стола. — Шо дадут, то дадут. По столовой прокатился громкий смех, а сам Мото насупился и обиженно посмотрел на Ясу. Осаму отвел взгляд и уставился вниз. Он свалит отсюда как можно скорее. Санитарка спешно раздавала тарелки с горячим супом. Они оказались металлическими. Осаму никогда не был в тюрьме, но был уверен, что именно так и выглядит еда там. Получив еду, старики принялись есть, стуча ложками по металлу, и Осаму нехотя попробовал суп. Горячий, абсолютно невкусный, но под взглядами стольких глаз он не рискнул спорить и покорно съел большую часть супа и второе — рис, перемешанный с каким-то чересчур мягким мясом, похожим на сопли. — Тихий час, — объявила санитарка. Старики нехотя принялись расходиться по палатам. Кто-то ворчал, кто-то матерится, кто-то просил покурить — и им дали несколько сигарет, благополучно отправив в туалет. Добравшись до палаты, Осаму рухнул на кровать и уткнулся лицом в подушку. Но заснуть ему не дали — в палату зашла старушка и принялась задорно общаться с Ясу. На мгновение она затихла, а потом Осаму почувствовал горячее дыхание у себя на затылке. Он резко сел на кровати и уставился на нее. — Как тебя зовут? — спросила старушка. — Осаму, — пробормотал он. — А я Айко. За что ты тут? — Умереть хотел, — нехотя ответил Осаму, не зная, что еще придумать. — Ну, ты чего? Надо жить и радоваться, — она поднялась с места и принялась смешно ходить по кругу, маша руками. — А мы радуемся и машем, радуемся и машем, — повторяла она, а потом села на место и заговорщическим тоном сказала: — А мы здесь почти все за то, что пили. Это отделение для алкоголиков и больных, вот. — Понятно, — пробормотал Осаму. — А ты здесь на сколько? — не унималась Айко. — Не меньше месяца, — страдальчески протянул Осаму. — Ой, пустяки. Ясу, вот, здесь уже двадцать лет, я узнавала. А кто-то вообще двадцать пять, только я имя забыла, — Айко похлопала себя по лбу. — Ты если что спрашивай, я здесь всех знаю. — Хорошо. — Айко! — раздался из коридора голос мужчины в комбинезоне. — Тихий час! — Вот, ну все, я пойду, а то сейчас ругаться будет, — прошептала старушка, в этот момент похожая на маленького ребенка, которого застукали за запретной игрой. Осаму кивнул и проводил ее взглядом до коридора. Вскоре в палату вернулись остальные старики. Санитар с трудом смог заставить их уняться и лечь спать. Осаму тоже лег, укутавшись одеялом с головой. Это место было ужасным. С самого порога оно вызывало только отвращение. Хотелось плакать, но слез не было уже давно. Осаму подтянул колени к себе и вернулся к тягостным мыслям. Зачем он добровольно сдал себя врачам? Ответ напрашивался сам собой: он просто-напросто зассал. Одно дело размышлять о смерти, даже готовиться к ней, но совершенно другое — ощутить на себе ее дыхание. Как только он понял, что залезть в петлю придется уже завтра, ему стало по-настоящему страшно. Наверное, именно так и должен работать инстинкт самосохранения. Иначе огромное количество таких, как он, уже давно решились бы. Кто-то, конечно, все равно решается, но большинство выбирают серую жизнь или на крайний случай не такие летальные методы, как и он сам в прошлом. Но травиться таблетками он больше не хотел, а залезть в петлю не смог, поэтому теперь он здесь, в этой дыре. Сон подступил сам собой, и очнулся Осаму, только когда его растормошил санитар. Все тело в ту же секунду пронзило жутким холодом, хоть он и был под одеялом. Несколько мучительно долгих минут Осаму делал вид, что он спит, но голос санитара оказался чересчур настойчивым, и ему пришлось подняться. — Иди, звони родителям, иначе до понедельника — все. Осаму скривился от отвращения, но покорно поплелся за санитаром. Его вывели в тот же зал-столовую и выдали ледяной телефон. — Только звонок родителям на пять минут, — проинструктировала его санитарка, сидевшая на стуле у двери. — Если увижу, что делаешь что-то другое, вообще больше телефон не дадут. Осаму кивнул и набрал родителей. После нескольких долгих гудков из трубки раздался голос матери. — Осамушка, как ты? — Нормально, — просипел он. — Ох, мы так переживаем с папой, ты бы знал. Как ты там? Поговорил с врачом? — Да. — Что она сказала? — Что мне здесь долго быть, — нехотя ответил Осаму и посмотрел под ноги на незатейливый узор на полу. — Что тебе привезти? — Ничего, — безразлично отозвался Осаму. — Ну как же так, Осамушка? Я спрашивала, может, печеньки какие или фруктики? — Не надо, мам, — бросил Осаму в трубку. — Время, — сказала санитарка, указывая на часы. — Все, мам, у меня телефон забирают. Пока. — Пока, милый. Мы с папой будем скучать. Осаму сбросил звонок, вернул телефон санитарке и поплелся в палату. Ему не терпелось вернуться в палату и проспать до самого понедельника. Но теперь сон не шел. Кроме того, было холодно даже под одеялом, а железная сетка кровати впивалась в кожу через хлипкий матрас. Осаму проворочался так до самого ужина. За окном уже стемнело, в палатах включили свет. Старики снова громко заговорили и начали стекаться в столовую. К тому моменту, как объявили ужин, Осаму был уже так измотан, что перестал обращать внимание и на тупые шутки стариков, и на безвкусную еду. Единственное, что зацепило его внимание, — это порошок, который выдали ему вместе с чаем. Он попытался разглядеть название, но пакетик был отрезан в аккурат в том месте, где начинались черные буквы. Наплевав на это дело, Осаму просто высыпал содержимое на язык и под неустанным взглядом санитарки запил горячим чаем. Прежде чем идти в палату, пришлось заглянуть в туалет. С порога пахнуло сигаретным дымом. В первом помещении у двери стояли трое стариков и курили, бросая сигареты в какую-то банку, насквозь пропитанную этим самым дымом. — Куришь, пацан? — спросил один из стариков. — А тебе все равно нельзя, — ответил второй, и оба загоготали. — Проходи, не стесняйся, — сказал третий, Ясу, и указал за небольшое ограждение. Осаму поморщился, глядя на кафельные стены, покрытые черными пятнами и наверняка поросшие грибком. Миновав компанию стариков, он зашел во второе помещение, не отгороженное от первого даже дверью, где был унитаз — и слава всем богам, хотя бы он оказался не таким безнадежно омерзительным, как все остальное. Под громкие разговоры стариков Осаму постарался поскорее сделать свои дела и уже на выходе он столкнулся с девушкой с двумя косичками. Со страдальческим лицом она заходила в туалет, неся в руках трусы, перепачканные в крови, ничего не стесняясь. Осаму поморщился и, опустив голову в пол, поспешил покинуть это мерзкое место. В палате он упал на кровать, забрался под одеяло с головой и сжался в комок. Опять было холодно, железные прутья впивались в ребра, но хуже всего были мысли. Зачем, зачем, зачем — один лишь этот вопрос крутился у него в голове, не давая уснуть. Осаму отдал бы все, чтобы вернуться сейчас домой, но, увы, теперь это было невозможно. Единственное, что он мог, — это минимизировать время пребывания здесь. Да, точно, он будет притворяться — уж это он умеет лучше всего. Он покажет, что с ним все в порядке. Это, конечно, потребует много усилий. В последнее время ему тяжело было даже подняться с кровати, сходить в школу — вообще нечеловеческое усилие, а круглосуточно притворяться «нормальным» должно быть ничуть не легче, но ради того, чтобы вернуться домой, к своей палате, теплой кровати и своему телефону, он готов и на это.

***

Следующий день смешался в один сплошной комок из адского холода, острых прутьев кровати, впивающихся в спину и ребра, череды безвкусных завтраков, обедов и ужинов с загадочными порошками, уколов на ночь, от которых его тут же вырубало, и громких споров стариков. Осаму не спал ночами — это было невозможно из-за холода и громких разговоров санитаров в коридоре, свет в котором также не выключали, оставляя гореть на ночь. Утром воскресенья его разбудили и повели в кабинет с белыми шкафами, насквозь пропахший запахом антисептика. Молодая медсестра села напротив и попросила протянуть ей левую руку. В руках у нее были салфетка и шприц. Осаму не любил эту процедуру, но спорить не стал: закатал рукав, уже не обращая внимания на ничем не прикрытые порезы и протянул руку. В нос ударил едкий запах антисептика, голова закружилась, и перед глазами все поплыло. — Ты же не теряешь сознание от?.. — спросила медсестра и осеклась. Осаму вцепился в кушетку до побелевших костяшек и пробормотал: — Давайте быстрее. Но медсестра не спешила. Она растерянно забегала глазами по кабинету в поисках чего-то. — Арата, где у нас нашатырь? Чувствуя, что совсем уже уплывает, Осаму наклонился вперед, силясь не свалиться в обморок прямо у медсестры на руках. Краем глаза он видел, как в кабинет вбежал молодой медбрат, а потом в нос ударил отвратительный запах. Он закашлялся и резко сел. — Все нормально? — обеспокоенно спросила медсестра. — Угу, — промычал Осаму. — Делайте уже. — Лучше подождем Такахаси-сан, — сказал медбрат. Минуты тянулись вечность. Осаму сидел на кушетке, глядя в потолок до тех пор, пока не пришла медсестра со светлым каре. Она скептически посмотрела на него и с пренебрежением сказала: — Вот как руки резать — так это они пожалуйста, а как кровь сдавать — так сразу им плохо. Хорош притворяться. В груди Осаму кольнуло. Он не притворялся — ему действительно стало плохо. Он не знал, почему, ведь раньше эта процедура не вызывала таких проблем, но он не врал! На этот раз медсестра без проблем взяла у него кровь, кажется, еще больше уверившись в том, что он врал, и Осаму, униженный и опозоренный, вернулся в палату.

***

Когда в понедельник пришла врач, Осаму чуть не забыл о своем плане, но ее слова заставили его резко прийти в себя. — Пойдемте, сейчас с вами поговорит психотерапевт. Осаму подскочил на кровати и тут же пожалел об этом: все тело затекло, и каждое движение отзывалось болью в продавленных металлической сеткой ребрах. Он молча последовал за доктором Ёсано, и она привела его в тот же процедурный кабинет. Осаму сел на кушетку, и через несколько минут в помещение, вошел мужчина лет пятидесяти с седыми волосами. — Здравствуйте, меня зовут Фукудзава. А вы, как я полагаю, Дазай Осаму? — Верно, — Осаму натянуто улыбнуллся. Мама любила эту улыбку, и он надеялся, что врачи тоже на нее поведутся. — Времени у меня немного, так что сразу перейдем к сути. Почему вы хотели умереть? — Устал от учебы и подготовки к экзаменам, семья давила насчет поступления, — выдал заученную фразу Осаму. — Но сейчас мне уже лучше. — Правда? — Фукудзава нахмурился. — Всего четыре дня назад вы хотели умереть. — Я передумал, — беспечно отмахнулся Осаму. — Я скучаю по маме и хочу домой. — Ну, вам придется полежать здесь еще какое-то время. — Сколько? — нетерпеливо спросил Осаму. — Не могу сказать, — ответил Фукудзава. — Не потому что я не хочу, а потому что не знаю. Этим будут заниматься в том отделении, куда вас определят. Осаму прикусил губу и промолчал. — Так, а какие у вас отношения с родителями? Вы доверяете им? — продолжил допрос Фукудзава. — У нас нормальные отношения, — поспешно ответил Осаму. — В пятницу вы говорили иначе, — заметил Фукудзава. — Я был на нервах. — Допустим, — Фукудзава сделал какую-то пометку в блокноте. — А что насчет самоповреждения? — Я завязал. Фукудзава перевернул страницу блокнота. — Но в пятницу были зафиксированы свежие следы самоповреждения. — Это единичный случай, — пробормотал Осаму, начиная сомневаться в убедительности своих доводов. — Ладно, — Фукудзава отметил что-то еще в блокноте. — Скажите, как давно вы почувствовали, что вам стало плохо? — Неделю назад. — И как это проявлялось? — Мне было тяжело встать, ничего не приносило удовольствие, снизилась концентрация, — перечислил Осаму, умолчав о шепотах, которые постоянно слышал за спиной, хотя в квартире никого не было, и о том, что это состояние длилось куда дольше недели. — А до этого все было хорошо? — Да, — без зазрения совести соврал Осаму. Фукудзава сделал еще одну пометку в блокноте. — Хорошо, можете идти, — наконец сказал он. — Уже? — Я же говорил, у меня мало времени. Общаться с вами будут уже врачи в другом отделении. Осаму нехотя кивнул. Его проводили до двери, и он снова оказался один в палате. Его одолевали сомнения. Поверил ли ему Фукудзава или лишь делал вид, что верит? Что если его ложь обернется для него еще большим заточением? В палату вошел санитар в синем комбинезоне и протянул градусник. — Если температура в норме, переведут в другое отделение, — сказал он и скрылся за стеной. Осаму остался один, и в тишине он вдруг отчетливо осознал: он не хочет ни в какое другое отделение. Это место было адом, но этот ад стал уже привычным. А осваиваться на новом месте, пусть даже оно могло быть лучше, у Осаму попросту не было сил. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никого нет, он достал градусник и потер о ткань толстовки. Серебристая головка чуть нагрелась, а ртуть добралась до отметки 37,6. Осаму сунул градусник обратно под мышку и принялся ждать санитара со скучающим видом. Конечно, поднялась паника, его оставили на месте, а санитары долго обсуждали, что делать, и кому-то звонили. Осаму все это время лежал под одеялом, пытаясь согреться. — Иди, позвони родителям, попроси, чтобы тебе теплых вещей привезли, — сказала одна из санитарок, зайдя к нему в палату. Осаму вяло поплелся за ней. То ли так работало самовнушение, то ли судьба решила сыграть с ним злую шутку, но теперь его натурально знобило. Он шел, дрожа от холода, и надеялся только на то, что родители действительно приедут с этими теплыми вещами как можно скорее. Набрав номер матери и услышав ее обеспокоенный голос в трубке, он сказал: — Мам, привезите мне что-нибудь теплое. — Плед? — Да, плед. И штаны, которые с мехом были. — Хорошо, Осамушка. Что-то еще? — Блокнот и ручку, если можно, — Осаму покосился на санитарку, но та ничего не сказала, и он интерпретировал это, как разрешение. — Хорошо, милый. Папа постарается к тебе завтра приехать. Выздоравливай. Осаму замер на мгновение. Ей уже сообщили, ведь так? Получается, да. — Спасибо, — сказал он и положил трубку.

***

После ужина Осаму сидел в столовой, слушая пустую болтовню старушки-Айко и Ясу. Они оживленно о чем-то беседовали. Айко рассказывал что-то про свою дочь и про то, что та скоро заберет ее отсюда, а она больше никогда не будет пить, а Ясу то и дело перебивал ее, говоря какие-то глупости. Осаму не было интересно их слушать, но лежать одному в палате было еще более уныло, поэтому он оставался в столовой. Над головой шумел включенный телевизор, по нему шел какой-то военный фильм, и несколько стариков с интересом смотрели на экран. Неожиданно железные двери открылись и в помещение пропихнули рыжеволосого парня в теплой куртке. Вся его одежда была в снегу, и даже на лице были белые хлопья. Он был невысокого роста, но лицо его казалось таким грозным, словно он готов был поубивать всех здесь просто за сам факт их существования. Санитар в синем комбинезоне что-то сказал парню, и тот отдал ему куртку, оставшись в потертой толстовке и узких джинсах. Айко и Ясу перестали разговаривать, уставившись на новоприбывшего. Кажется, так же они смотрели и на Осаму в первый день. Парня увели дальше по коридору, и все снова занялись своими делами. Старики смотрели телевизор, Айко и Ясу общались — жизнь текла своим чередом. Осаму поплелся в палату, планируя поспать. Появление его ровесника в этом месте ничего не значило. Они не обязаны общаться. Не обязаны даже пересекаться. Они просто будут игнорировать друг друга, словно их здесь и нет, и ничто на свете не заставит его заговорить с кем-то в этом месте. Но как же он ошибался…