Спи, моя роза, в навозной глуши

Лорд-Вепрь оказался огромным, сочащимся избыточной, пугающей витальностью мужчиной. Он был по-настоящему, хвастливо здоров, но в этой цельности не было изящества — его плотные багровые щеки лоснились от жира, маленькие сальные глазки глубоко утопали в складках век, а пахло от него тяжелым, животным мускусом и кабаньим потом. Когда Элиза, превозмогая страшную боль в зажатых корсетом язвах, приблизилась к нему, Вепрь шумно втянул носом воздух и расплылся в плотоядной улыбке. Он перехватил её серую, намертво закрашенную розовыми румянами руку своей огромной влажной ладонью и прижался губами к пальцам. — О, небесные выси! — пробасил он, и его голос громом прокатился по залу. — Говорили мне, что в этом чумном вертепе выросло чудо, но я не верил! Взгляните на эту кожу! Какая упругость, какое брыжущее здоровье! А эти локоны? Золото, чистое золото! — Он бесцеремонно потрогал тяжелый парик Элизы, отчего у той потемнело в глазах от страха, что фальшивка съедет набок. — Милая принцесса, вы — изысканный бутон среди этого навоза. Я не намерен ждать ни дня. Свадьбу сыграем завтра же! Король Клемент Третий на своём троне радостно зажевал губами, предвкушая списание долгов. По знаку монарха слуги бросились накрывать столы. Начался пир. Зал наполнился чавканьем, грохотом кубков и удушающей смесью запахов. На столы подавали местное угощение — прокисшее вино, тушёное мясо с душком и заплесневелые сыры. Но Лорд-Вепрь брезгливо отодвинул это варево и велел своим слугам принести дары из собственных земель. Перед Элизой поставили золотое блюдо, доверху наполненное спелым, сочным инжиром, янтарным виноградом и персиками, с которых капал сладкий, прозрачный нектар. — Отведайте, моя розовая голубка, — Лорд-Вепрь самолично взял самый спелый, сочный персик и поднёс к её губам. — Это еда для чистых здоровых людей. Будь Элиза прежней, здоровой принцессой, она бы со слезами радости набросилась на эти чистые плоды. Но сейчас, когда Вепрь впихнул кусочек персика ей в рот, Элиза чуть не закричала от отвращения. Чистый, сладкий сок показался ей на вкус невыносимо горьким, отдающим болотной жижей и гнилью. Ложь перевернула её природу изнутри: её больное, переродившееся тело теперь отчаянно, судорожно желало тех самых местных гадостей — протухшего мяса и кислого вина. От чистой еды её внутренности мгновенно завязались в тугой, мучительный узел. В животе у принцессы яростно и громко забурлило. К горлу подкатила тошнота. Кожа под розовой замазкой на груди горела так, словно туда плеснули кислотой. Элиза сидела, вцепившись пальцами в край стола, понимая, что в любой момент её кишечник может сорваться, и тогда ей придётся с позором бежать в нишу стыда прямо на глазах у жениха. И в этот момент на середину зала, звеня колпаком, выскочил Киран. Он прыгал, кривлялся, жонглировал обглоданными костями и выделывал такие нелепые па, что пьяные гости и придворные дамы покатывались со смеху. Выскочив на середину, шут схватил маленькую лютню и, дико подмигивая своим единственным живым глазом, запел пронзительным, весёлым голоском балаганную песенку: — Посадили в нужнике розу лопухом, Окружили розу лаской и дерьмом! Роза испугалась, роза спать легла, Чтобы выжить в гнили, роза загнила! Гости дружно захохотали, Марта и Агнесс захлопали в ладоши, находя песенку уморительной. Лорд-Вепрь громко заржал, хлопая себя по жирным бедрам. Никто из них не вникал в смысл — для них это был просто балаганный бред сумасшедшего шута. — А купец приехал, просит: «Дай бутон! Чтобы был розовеньким и не пахнул вон!» — Киран подскочил прямо к столу Элизы, крутясь волчком, и его голос на секунду сорвался в жуткий, трезвый скрежет. — Налепили пудры, затянули шелк, Только под парчою червь червяка жрёт! Пляши, куколка, улыбайся, тварь! Завтра твою шкурку запрут в инвентарь! Киран отвесил Элизе глубокий шутовской поклон, и бубенцы на его колпаке глухо, похоронно звякнули в последний раз. Придворные взорвались аплодисментами и пьяным смехом: «Ай да шут! Ай да дурак!». И только Элиза понимала каждое его слово. Песня была о ней, о её глупости, о её предательстве собственной чистоты, о том страшном капкане, в который она сама себя загнала. Слёзы горя и бессилия закипели в её глазах, угрожая смыть фальшивые белила, но ей нельзя было плакать. Она была обязана держать лицо. С трудом сдерживая рвотный позыв и судороги в желудке, принцесса натянула на синие губы мёртвую, сахарную улыбку и, глядя на Вепря, тихо произнесла: — Какая… забавная песня, милорд.