Спи, моя роза, в навозной глуши

Ночь перед венчанием выдалась душной и липкой. Элиза, сбежав от бдительных фрейлин, бродила по королевскому саду. Тяжёлое парчовое платье шуршало по жирной, влажной земле. Принцесса медленно шла вдоль клумб, её пальцы в фальшивых розовых румянах нежно поглаживали склизкие, сочащиеся бурой слизью лепестки роз сорта «чёрная гниль». Рядом с ними тянулись к луне свеженькие, плотные бутоны, которые распустятся только на рассвете, чтобы уже к следующему вечеру гарантированно превратиться в труху. Завтра они сгниют. Совсем как она. Элиза глубоко, жадно вдыхала местный воздух. Раньше этот сладковатый, трупный запах вызывал у неё тошноту, но теперь, когда ложь переродила её плоть, этот воздух казался ей родным. Она с ужасом думала о завтрашнем отъезде в чужие земли Лорда-Вепря. Как она, чумная кукла с сочащейся язвой под корсетом, сможет выжить в том другом, чистом и здоровом королевстве? Не задохнётся ли она там без привычной, милой сердцу вони в воздухе? — Разглядываешь будущих родственников, цветочек? — Раздался прямо над её ухом резкий шёпот, сопровождаемый внезапным, оглушительным дребезгом бубенцов. Элиза подскочила от страха, её сердце бешено заколотилось в зажатой груди. Она обернулась и увидела Кирана, который бесшумно вырос за её спиной, свесившись с ветки трухлявой яблони, точно огромная летучая мышь. Колпак его съехал набок, и в лунном свете кривая, парализованная улыбка выглядела почти зловеще. Но принцесса не испугалась. Напротив, волна дикого, отчаянного облегчения захлестнула её. — Киран… — выдохнула она, и к её горлу мгновенно подступили горячие, горькие слёзы. — О, Киран, ты во всём был прав… Во всём! Мне надо было слушать тебя, не притворяться, не пить их яд! Я сама во всём виновата… Шут ловко спрыгнул на землю, звеня колпаком, и закружился вокруг неё, ехидно кривляясь. — Ха! Кто же слушает дурака, Ваше Высочество? — заерничал он, высоко и истерично завывая. — Даже когда дурак кричит правду прямо в твои розовые уши? Дурака держат для смеха, а не для советов! Пляши под дудку Вепря, куколка, ты ведь так хотела спасти этот нужник! Элиза не выдержала. Навзрыд разрыдавшись, размазывая по щекам дорогую пудру и фальшивый румянец, она шагнула вперёд и со всего размаху бросилась Кирану на грудь. От него разило полынью, прокисшим вином и гноем из незаживающего бубона под мышкой, но этот запах теперь казался ей самым сладким, самым приятным ароматом на свете. Она прижалась к его костлявому телу, и в этот миг его изуродованное лицо, разбитое параличом и шрамами, показалось ей невероятно, ослепительно красивым — потому что оно было единственной настоящей вещью в этом замке лжи. Киран замер. Его кривая улыбка на мгновение исчезла. Он медленно поднял свои руки — одну здоровую, другую в виде трехпалой птичьей клешни — и крепко, почти яростно прижал принцессу к себе, утыкаясь носом в её золотистый парик. — Тише, чумная моя, тише… — глухо прошептал он, успокаивая её. Он приподнял её лицо за подбородок и прижался своими сухими, потрескавшимися губами к её синюшным губам в долгом, исступлённом поцелуе. Его трехпалая клешня скользнула по её шее, лаская восковую кожу и заставляя Элизу содрогаться от пронзительного, пугающего блаженства. Под тяжестью их тел они повалились прямо в кусты, на ковёр из опавших, гнилых лепестков, что растекалась бурой жижей. Острые шипы рвали парчу платья, бурая слизь роз пачкала шёлк, но для Элизы этот запах распада вдруг преобразился: в эту ночь он пах для неё как аромат диких, отцветающих майских роз в ночной прохладе после сильной грозы. Это был запах её личной, обречённой свободы. Киран действовал быстро, с той лихорадочной и уверенной свирепостью, с какой могильщики заколачивают гробы перед приближением бури. Его горячая трехпалая ладонь с хрустом скользнула под тяжелые, пропахшие камфарой многочисленные юбки принцессы, безжалостно сминая крахмальные нижние оборки, которые в тишине сада трещали, точно ломающиеся сухие кости. Когда его искалеченная клешня коснулась её бедра, Элиза содрогнулась: жесткие, искривленные пальцы шута, покрытые мозолями, ощущались как обожженные клеймом прутья. Они поднимались всё выше, пробираясь сквозь слои шёлка туда, где под покровом темноты кожа принцессы ещё оставалась чистой, гладкой и отчаянно чуткой к любому прикосновению. Принцесса зажмурилась так крепко, что перед глазами поплыли багровые круги. Из-под её воротника, под напором этого движения, вырвался резкий, концентрированный запах розового масла, смешанный со сладковатым испарением мокнущей под корсетом экземы — этот букет ударил им обоим в нос, опьяняя сильнее монастырского кагора. Она выгибалась навстречу его сухим, немилосердным пальцам, теряя остатки королевского достоинства среди гниющих клумб. Киран дарил ей исступлённое, острое и почти болезненное наслаждение — грубое, яростное, начисто лишенное придворной нежности, но абсолютно честное в своем уродстве. Это примитивное, животное бесстыдство прямо сейчас выжигало из неё, точно раскаленным железом, остатки липкого страха перед завтрашним днем, перед жирным Вепрем и перед вечным притворством. Толстые стебли «чёрной гнили» ломались под их телами, брызгая склизким, тёмным соком, который пачкал её напудренные лодыжки. Элиза глухо, надрывно кричала в его костлявое плечо, до крови прокусывая грязное, пропотевшее сукно шутовского кафтана и глотая скопившуюся на нём пыль, пока весь этот безумный сад с его чахлыми деревьями и кривыми тенями вращался вокруг них в лихорадочном лунном вихре. Бубенцы на колпаке Кирана, зажатые между её плечом и землей, яростно и глухо захлебывались, вторя каждому её судорожному вздоху. Всё закончилось так же внезапно и резко, как и началось. Наступившую тишину сада нарушало лишь свистящее, прерывистое дыхание принцессы и тяжелый хруст оседающих юбок. Киран резко отстранился и поднялся на ноги, тяжело дыша. Он поправил колпак, надвигая его на пустую каверну глазницы, и его лицо снова превратилось в маску кривого, балаганного безразличия. Бубенцы глухо звякнули. — Ну что ж… Поздравляю с будущей свадьбой, моя чумная принцесса! — выплюнул он с привычной шутовской издёвкой, делая нелепый реверанс прямо на гнилых цветах. — Боров будет доволен. Главное — не забудь улыбаться, пока зубки целенькие! Он развернулся и стремительно, прихрамывая, растворился в ночной темноте сада. Элиза осталась лежать в кустах гниющих роз, тяжело дыша и глядя в чёрное небо. На её губах всё ещё горел вкус его полынного поцелуя, а под сердцем, скрытая розовыми румянами, ворочалась её неизлечимая, сладкая болезнь. Она была готова к брачной ночи.