Спи, моя роза, в навозной глуши

Следующие двое суток слились для Элизы в сплошной, удушливый кошмар, наполненный шуршанием парчи и звяканьем аптекарских склянок. Фрейлины Марта и Агнесс не отходили от неё ни на шаг. — Пейте, Ваше Высочество, пейте до капли! — Марта совала ей в рот серебряную ложку, пахнущую ржавчиной. — Это настойка из бледной поганки на ослиной моче. Лучшее средство, чтобы погасить этот ваш плебейский, румяный блеск в глазах! — И вот это, милочка, — Агнесс протягивала кубок с мутной, зеленоватой жидкостью. — Свинцовые белила, стёртые с кобыльим потом. О, вы станете такой изысканной, такой прозрачной! Лорд-Вепрь лишится чувств от восторга! Элиза послушно глотала эту жгучую, тошнотворную скверну, убеждая себя, что так надо. Но её некогда совершенное, здоровое тело, привыкшее к чистой пище и свежему воздуху, отзывалось на каждую каплю яда настоящим бунтом. В полдень третьего дня внутри у неё словно провернули раскалённый штырь. Живот принцессы жалобно, громко и протяжно забурлил, а к горлу подкатила непереносимая, кислая судорога. Элиза, бледная уже безо всяких белил, сорвалась с места. Игнорируя испуганные вскрики фрейлин, она пронеслась по коридору и буквально влетела за полупрозрачную бархатную ширму ближайшей ниши стыда. Там, скрытая от глаз прохожих лишь грязной тканью цвета запёкшейся крови, принцесса упала на колени над выгребным отверстием, содрогаясь всем телом. Её кишечник шумно, с мучительными спазмами опорожнялся жидкой, зловонной жижей. Звуки её позора разносились по гулкому коридору, и мимо проходившие придворные лишь понимающе кивали, радуясь, что принцесса наконец-то «окультуривается». Элизе было так страшно и до того невыносимо стыдно, что она разрыдалась, размазывая по щекам трупные белила и дорогую пудру. Вся её гордость, вся чистота утекали в это грязное отверстие. Вспомнив про обгорелую серебряную фляжку, которую Киран силой заставил её взять, Элиза дрожащими, испачканными в мелу пальцами выудила её из кармана нижней юбки. Она сорвала зубами пробку и залпом, давясь и плача, осушила пузырёк. Ключевая вода из лесного источника показалась ей жидким несравненным нектаром — она обожгла её горящее горло чистой, звенящей прохладой и на мгновение утихомирила адский огонь в желудке. Кое-как приведя себя в порядок, Элиза прибежала обратно в свои покои, воспользовавшись тем, что фрейлины ушли за новой порцией «снадобий». Ей отчаянно хотелось облегчить муки. Она сунула руку в карман за глиняным горшочком с барсучьим жиром, намереваясь намазать горящую грудь, но сначала решила взглянуть на себя. Она подошла к мутному, покрытому тёмными пятнами амальгамы зеркальцу и сдёрнула с плеч ворот платья. Увиденное заставило её оцепенеть. Экзема между грудей стала огромной; багровое пятно разрослось, покрылось мокнущими трещинками, из которых сочилась бурая сукровица. Но страшнее было другое. Элиза присмотрелась к своему лицу. Кожа, лишившись нанесённого фрейлинами мела, действительно посерела, приобретя землистый, зеленоватый оттенок, как у залежалого мяса. Она запустила пальцы в свои некогда густые, блестящие волосы — и на ладони остался целый клок. Волосы стали жидкими, тусклыми и безжизненными. Притворство пустило корни так глубоко, что её былая красота рассыпалась в прах. — Это ради королевства... — прошептала Элиза синими, потрескавшимися губами, глядя на своё новое, уродливое отражение. — Ради отца. Ради моего народа. Лорд-Вепрь простит долги... Она снова упала на колени прямо на холодный каменный пол перед кроватью. Зажмурив глаза, принцесса неистово зашептала молитву, умоляя небеса, чтобы этот физический кошмар, эта гниль, пожирающая её тело, пошла во благо её подданным. Чтобы её жертва не была напрасной. Вдруг прямо за дверью её покоев раздалось тихое, отчётливое цоканье языком. А следом — знакомый, хромающий, едва слышный перезвон похоронных и балаганных бубенцов. Киран подслушивал. Он всё слышал: и её молитву, и плач. — Киран! — вскрикнула Элиза. Забыв о наготе, она рванулась с колен, распахнула тяжёлую дубовую дверь и выбежала в коридор. Ей казалось, что если она сейчас увидит его единственный, живой глаз, этот кошмар прекратится. Но коридор был пуст. Только факелы на стенах чадили чёрным, жирным дымом. И в этом зыбком, пляшущем полумраке Элизе показалось, что огромная, уродливая тень в шутовском колпаке беззвучно и горько смеётся на каменной стене, прежде чем окончательно раствориться в темноте.