Спи, моя роза, в навозной глуши

Коридоры замка после отбытия послов казались вымершими. Только жирные, размером с собаку крысы лениво перетаскивали в свои норы обрезки шёлковых лент, оставшихся после церемонии, да из-за ширм в нишах стыда всё ещё доносилось тяжёлое, натужное сопение министров. Элиза шла, едва переставляя ноги. Живот крутило, а под шёлком платья, намертво прижатая костями корсета, сочилась и горела язва. Магия лжи работала без осечек: поверив послам, принцесса добровольно открыла ворота своей личной чуме. — Гоп-ля! Поберегись, благородная падаль, дорогу! Катится королевская совесть! — Из-за угла, нелепо перекувырнувшись через голову, выкатился Киран. Он вскочил на ноги, шумно звеня бубенцами колпака. Левая, парализованная часть его лица кривилась в привычной мёртвой гримасе, но единственный живой глаз мгновенно зафиксировал и её синие губы, и то, как тяжело она дышит. От шута пахло горькой полынью. — Ой-ой-ой, посмотрите на неё! — запричитал Киран, прыгая вокруг Элизы на одной ноге и кривляясь. — Послы уехали, а принцесса-то расцвела! Точнее, заплесневела по самому высшему разряду! Губки синие, глазки ввалились — любо-дорого взглянуть! Настоящая невеста для свиного короля! — Уйди, Киран, — слабо выдохнула Элиза, пытаясь обойти его. — Мне не до твоих шуток. Шут мгновенно перестал прыгать. Он сделал шаг вперёд, преграждая ей путь, и его трёхпалая клешня молниеносно нырнула в карман кафтана. Когда он вынул руку, на ладони лежал маленький глиняный горшочек, запечатанный воском, и обгорелая серебряная фляжка. — На, убогая, — тихо, без капли балаганного визга сказал он, суя горшочек ей прямо в пальцы. — Смажь свои «стигматы». Снимает зуд за три счёта. Жир барсука и болотная мята. И вот ещё что… — он потряс фляжкой, внутри чисто заплескалась жидкость. — Здесь вода. Чистая вода из лесного ключа за границей чумных земель. Пей её тайком и гони в шею своих старых гиен с их мышьяковым уксусом. Они тебя заживо в могилу заколотят, дура ты розовая! Элиза посмотрела на горшочек. Зуд под корсетом требовал уступить, но в её ушах всё ещё стоял шёпот послов: «Обожает подобную изысканную порчу… Для его коллекции — самое то». — Мне не нужна твоя вода, Киран, — упрямо сказала она, отводя его руку. — В воде заводятся черви. Отец сказал, что Вепрю нужно моё увядание. Я должна… я должна соответствовать. Это ради королевства. Единственный глаз Кирана расширился от ужаса и ярости. — Ради королевства? — прошипел он, и бубенцы на его колпаке глухо, похоронно звякнули. — Ты… — Элиза! Ваше Высочество! Где вы бродите?! По коридору, шурша тяжёлыми юбками и стуча каблуками, спешили Марта и Агнесс. Из-под кружевного воротника Марты пахло свежим гноем, но её изрытое оспинами лицо сияло безумным торжеством. В руках она сжимала резную шкатулку из слоновой кости. — Вот вы где! — тяжело дыша, прохрипела Марта. — Радуйтесь, глупая девчонка! Лорд-Вепрь прислал гонца с подарками! Он уже в трёх днях пути от границы! Он прислал свадебный дар! Агнесс бесцеремонно схватила Элизу за руку, её пальцы, похожие на сухие сучья, больно впились в запястье принцессы. — Быстрее, в покои! — запричитала она. — Нужно примерить подарки, нужно соскоблить этот утренний мел и наложить свежий трупный воск! У нас всего трое суток, чтобы довести вас до идеального, изысканного изнурения! Мы должны выжать из вас все остатки этой плебейской жизни! Они почти волокли Элизу по коридору. Принцесса шла, как на казнь, её ноги цеплялись за подол платья. Под шёлком корсета мокла язва, а в руках она всё ещё судорожно сжимала глиняный горшочек с мазью, который Киран успел впихнуть ей в ладонь перед тем, как фрейлины разлучили их. Она обернулась. Киран стоял посреди коридора. Он снова нацепил свою балаганную маску: кривлялся, крутил задом, строил жуткие гримасы фрейлинам вслед и дико, надрывно хохотал, так что бубенцы исходили истерикой. Он прыгал, изображая хромую обезьяну, но его единственный живой глаз сквозь прорезь колпака смотрел прямо на неё — неотрывно, с немой, страшной мольбой. Элиза отчаянно впилась взглядом в его изуродованное лицо. Мир вокруг неё стремительно сужался до запаха камфары, гноя и шёлка фрейлин. Ей было страшно, хотелось рвануться назад, вцепиться в его кафтан, закричать: «Помоги мне! Спаси меня от них, спаси меня от самой себя!» Но её синюшные, сожжённые сулемой губы онемели. Горло перехватило сухим кашлем. Ложь, которую она впустила в себя, лишила её голоса. Она так и не смогла выдавить ни звука, позволяя старым гиенам утащить себя в темноту королевских покоев, навстречу приближающемуся Вепрю.