Спи, моя роза, в навозной глуши

Звон был не просто громким — он был неровным, хромающим, точно половина бубенцов была отлита из похоронной бронзы, а вторая — из дешёвого балаганного олова. Шут Киран ввалился в Тронный зал спиной вперёд, балансируя на одной ноге. Его высокая, тощая фигура, казалось, состояла исключительно из острых углов и чужих, неправильно сросшихся костей. На левой руке, которой он яростно жестикулировал, не хватало двух пальцев — большого и указательного, отчего оставшаяся троица напоминала птичью клешню, но этой клешнёй он умудрялся с поразительной ловкостью подбрасывать в воздух три сморщенных, сочащихся серой плесенью апельсина. — Дорогу! Дорогу самому чистому дерьму в этом сточном народе! Ой, простите, самому честному народу в этом сточном ведре! — заорал он, картинно спотыкаясь и падая на колено прямо перед троном Клемента. Апельсины взлетели к потолку. Один из них Киран поймал ртом, глухо чавкнув жёлтыми, обломанными зубами, второй поймал клешнёй, а третий с мягким шлепком упал прямо в ведро с использованными бинтами короля. Лекарь брезгливо отпрянул. — Киран, пёс шелудивый, — лениво прохрипел король, правая сторона его лица дёрнулась в подобии привычной гримасы. — Опять лаешь без приказа? — Я не лаю, ваше величество, я пою дифирамбы нашей благословенной торговле! — Шут вскочил, звеня колпаком, который был нахлобучен так низко, что полностью закрывал правую половину его лица. — Слышал, слышал! Наш Ходячий Труп продаёт свежую вырезку! Тридцать тысяч золотых за розовую кожу! Налетай, пока не заветрилась! Он резко повернулся к Элизе. Левая половина его лица, парализованная после детской чумы, застыла в вечной, мёртвой кривой улыбке, но левый глаз — живой, пронзительно-острый — уставился на принцессу с такой силой, что ей захотелось сделать шаг назад. От шута пахло удушливой волной сушёной мяты, полыни и дешёвого кислого вина, сквозь которую едва уловимо пробивался тяжёлый сладковатый душок — на левом боку его кафтана, прямо под мышкой, расплывалось свежее бурое пятно от сочащегося бубона. Киран подскочил к ней, хромая на левую ногу, и закружился в шутовском реверансе, сипя и кривляясь. — О, прекрасная аномалия! О, позор нашей выгребной ямы! — запричитал он, хватаясь за голову трёхпалой рукой. — Посмотрите на неё, люди добрые! Кожа гладкая, как сало, глаза ясные, как ключевая вода, в которой черви ещё не успели передохнуть! Тьфу, мерзость какая! Как тебе не стыдно ходить такой... хорошенькой? Придворные фрейлины за спиной Элизы тихо, злорадно захихикали. Марта прикрыла рот веером из вороньих перьев. Киран вдруг перестал кружиться. Он наклонился к самому лицу Элизы, так близко, что она увидела каждую трещинку на его сухих губах. Звон бубенцов мгновенно стих, когда он замер. — Я слышал, о чём вы тут шептались, увядающий цветочек, — зашептал он, и его голос из балаганного визга вдруг сорвался в жуткий, абсолютно трезвый скрежет. — Старик учит тебя гнить по правилам? Говорит, притворись? Под кашель сойдёт любая ложь, а? Элиза затаила дыхание. Палец и ладонь, которые она только что потерла о юбку, зазудели с новой, невыносимой силой. Ей отчаянно хотелось почесаться, но под пристальным взглядом шута она не смела шевельнуться. — Слушай меня сюда, девчонка, — Киран схватил её за запястье своей трёхпалой клешнёй. Хватка была неожиданно стальной, пальцы — сухими и горячими, как в лихорадке. — Не смей. Не чешись! Слышишь меня? Как только начнёшь чесаться — всё, конец! Зуд — это правда твоего тела, которая пытается вырваться наружу, когда ты впускаешь в рот их яд! — Киран, отпусти её, или я велю отрубить тебе оставшиеся пальцы, — равнодушно подал голос с трона король, жуя сухими губами. Шут даже не обернулся. Он продолжал сверлить Элизу своим единственным глазом. — Они наложат на тебя фунты пудры, затянут в парчу, заставят улыбаться жирному борову и говорить, что ты без ума от его свинарника, — быстро, захлебываясь, шептал Киран, и в его кривой улыбке промелькнуло что-то похожее на глубокую, застарелую боль. — И каждый раз, когда ты скажешь «да» вместо «нет», твоя шкура будет лопаться. Ты начнёшь притворяться снаружи — и сгниешь изнутри! Не играй в их игры, Элиза. Лучше будь открыто ненавидимой, чистокровной сукой, чем тайно гниющей куклой! Не чешись! Он резко отпустил её руку и отскочил назад, мгновенно меняя маску. Бубенцы на его колпаке снова зашлись в истеричном, дребезжащем хохоте. — Ай-яй-яй! Шут заговорил о морали! Казнить шута, он украл хлеб у священников! — закричал Киран, делая нелепое колесо прямо посреди зала и раскидывая в стороны сухие жучиные крылья. — Пойду проверю, не зародились ли у меня новые святые стигматы под правым коленом! До встречи на балу, принцесса-доярка! Береги свои розовые щёчки, Лорд-Вепрь любит, чтобы мясо было с кровью! Он вывалился из зала так же стремительно, как и вошел, оставив после себя шлейф из запаха мяты, гнили и эха хромающих бубенцов. Элиза осталась стоять посреди зала. Её ладонь горела. Ей казалось, что если она сейчас не вонзит ногти в собственную кожу, она просто закричит. Но слова шута — «Зуд — это правда твоего тела» — застряли в её голове тяжёлым, пугающим эхом.