Спи, моя роза, в навозной глуши

Покои принцессы Элизы пахли так, словно парфюмерная лавка вела затяжную, кровопролитную войну со скотобойней. Фрейлины Марта и Агнесс подошли к обучению будущей невесты Лорда-Вепря со всем рвением, на какое были способны их увядающие, изъеденные недугами тела. — Выше подбородок, Ваше Высочество! — Марта хрипло закашлялась в кружевной платок, на котором тут же расплылось бурое пятно. — Истинная благородная дама никогда не смотрит на мир так, будто у неё есть силы этот мир пережить. Взгляд должен быть туманным, полуобморочным, полным томного страдания. Настоящая аристократка увядает, Элиза, а вы стоите ровно, как замковый контрфорс! Агнесс, чьё лицо было так густо покрыто оспинами, что напоминало сухую каменистую почву, в которой можно было выращивать рассаду, согласно закивала. В руках она держала серебряную пиалу с густой, чёрной жижей. — Ваша кожа — это плебейское оскорбление, — заявила Агнесс, её голос походил на шуршание сухой моли в бархатных драпировках. — Розовый цвет — цвет свиней и молодой черни, что еще не заражена ничем святым. Чтобы придать вам приличную, зеленоватую бледность, мы начнём с примочек из болотной ряски и мышьякового уксуса. А для губ... Марта, принеси ту мазь из толчёных сушёных мух и сулемы. Она даёт восхитительный синюшный оттенок, будто вы только что откушали подгнивших грибов. — Но от этой мази губы трескаются до крови! — тихо возразила Элиза, отступая на шаг к окну. В саду облезлые вороны как раз дрались за кусок бурой слизи, оставшийся от утренней розы «чёрной гнили». — В этом и смысл, глупое дитя! — Марта больно ущипнула Элизу за руку своей изуродованной артритом ладонью. — Лорд-Вепрь — великий эстет распада. Если он приедет и увидит эту вашу... девственную цельность, он решит, что над ним посмеялись. Вы должны выглядеть хрупкой вещью, которая вот-вот рассыплется в прах от одного его прикосновения. Ну же! Теперь поучимся улыбаться. Агнесс подошла ближе, распространяя вокруг себя удушливый шлейф мускуса и камфары. — Лорд-Вепрь наверняка преподнесёт вам подарок, — просипела она. — Скорее всего, это будет что-то из его знаменитой коллекции. Например, заспиртованный двухголовый младенец или чучело сиамского близнеца. Как вы отреагируете? — Меня... меня стошнит, — честно призналась Элиза. Фрейлины хором всплеснули руками, отчего с их кружевных воротников посыпалась сухая пудра. — Какое невежество! — Марта сокрушённо покачала головой, свищ на её шее угрожающе набряк. — Вы должны будете улыбнуться. Неглубоко, едва заметно, словно превозмогая смертную муку. И сказать: «Милорд, ваша щедрость ранит моё сердце так же сладостно, как чахотка ранит лёгкие». Давайте, повторите. И улыбнитесь! Элиза замерла. В её ушах всё ещё звенел похоронный, хромающий звон бубенцов шута Кирана. «Зуд — это правда твоего тела... Не притворяйся». Но перед ней стояли две старые гиены, а за дверью ждал отец, готовый продать её как кусок свежего мяса. У неё не было выбора. Чтобы выжить здесь, нужно было стать частью этого вертепа. Она набрала в лёгкие побольше камфарного воздуха, заставила уголки своих губ приподняться в фальшивой, сахарной улыбке и произнесла: — Марта... Ваша изысканность... восхитительна. Я счастлива учиться у вас. Ложь далась ей на удивление легко. Голос прозвучал мягко, почти убедительно. Марта и Агнесс довольно переглянулись, сочтя это за комплимент их мастерству. Но в ту же секунду, как последнее фальшивое слово сорвалось с её губ, Элиза почувствовала, как по её груди, прямо под шёлком платья, разлилась горячая, пульсирующая волна. Это не был мимолётный зуд в пальце, который можно было перетерпеть. Кожу под ключицами словно ошпарили кипятком. Элиза судорожно вздохнула, её рука невольно дёрнулась к вырезу платья. — Руки! — тут же шлёпнула её по ладони Агнесс. — Благородная дама не чешется прилюдно! Даже если её заживо едят постельные клопы. Сдерживайте порывы, принцесса. — Да... конечно, — прошептала Элиза, едва удерживая притворную улыбку на лице, пока внутри неё разрастался невидимый пожар. Вечером, когда измученную принцессу наконец оставили одну, она дрожащими руками заперла дверь на засов. В комнате было темно, лишь блёклый свет луны пробивался сквозь немытое окно, окрашивая балдахин кровати в цвет запёкшейся крови. Элиза подошла к зеркалу и дрожащими пальцами расшнуровала ворот платья, спуская тяжёлую парчу с плеч. Под слоем меловой пудры, прямо на нежной розовой коже её груди, красовалось новое, отчётливое багровое пятно. Оно зудело так яростно, что кожа вокруг него казалась горячей на ощупь. Притворство обрело форму. Она вспомнила изуродованное лицо Кирана и его стальную хватку. Ложь начала прорастать сквозь неё, и первая трещина в её идеальном здоровье уже превращалась в необратимый симптом.