Breaking Point

— Ты ради деревенской потаскухи на меня попёр, мудила? Джисон, летящий от смачного леща в левую, до этого настрадавшуюся щеку, успевает коротко возмутиться. Правое плечо с еле различимым хрустом, утопающим в музыке из хрипящих колонок, врезается в бетонный пол. Не то чтобы в голове находилось что-либо очень важное, но в момент, когда в черепной коробке начинает звенеть, отбивая совсем уже другой, отвратительный даже для меломана ритм, становится немножечко страшно. Будто бы просвещённый, Хан толкает в голове умную, почти что философскую, мысль: «Сейчас приоритет один — живым остаться, всё остальное нахуй не нужно.» С такими рассуждениями парень решает смириться со своей участью, не усугубляя больше положение лишним базаром. Оттолкнувшись вывернутой в странном положении рукой, парень аккуратно ложится на спину, устремляя свои мокрые глаза (он не плакал, это блядский рефлекс), отражающие неон, на узор из кафельных квадратиков на потолке. Его одолевает желание пересчитать эти сколотые в местах квадраты, пиздец как сильно. — Раз, два... — Джисон украдкой смотрит на нависших над ним двоих парней, что настораживают отсутствием каких-либо действий. Выпучили глаза и смотрят, два хрена. — Три, четыре, пять... — Джисон отводит взгляд обратно наверх, и честно сказать, выглядит это так, будто он просит помощи у Бога. Сухие губы тихо шевелятся, неприятно слепляясь из-за густой крови, но видимо парни слышат его хорошо. —Вышел заяц хрен сосать. Минхо, он конченный или что? — Джихан краем обуви пинает лежачее тело, в метрах двух от которого образовался круг из особо любопытных. Джисон, словивший передоз алкоголя и нечестных пизделок (понятно, что в этот раз он в минусе), лишь нахмурился, после пытаясь заново сосредоточиться. Минхо с гримасой отвращения глядит на тело у ног, докуривая свою дешевую сигарету с мятным фильтром. На поэтические наклонности друга он коротко усмехается, у себя в голове отмечая, что сегодня у него слишком уж хорошее настроение. После глубокой затяжки тлеющий кончик подбирается ещё ближе к носу, гарью щекоча ноздри. Минхо слегка поднимает ногу, передним краем кроссовка поворачивая голову лежачего на бок. Пыльная подошва прижимается к рассеченной щеке, Джисон тихо чертыхается себе под нос. Даже в таком положении с вызовом поднимает взгляд наверх, смотрит с такой наглостью, будто это он на вершине. Молится высшим силам, чтобы влага подольше продержалась в веках, не срывалась вниз по щекам. О чём думать ещё? — Джейден... — Начинает говорить Минхо, отсыпая горячий пепел на лицо Джисона, который, видимо, готовится подскочить на ноги ради второго раунда. — Или как там тебя, меня вообще не ебёт. Уловил причину по которой мы тут собрались? — Сходи нахуй. — Всё, что отвечает Джисон. Снизу, как по команде, прилетают удары по коленям, которые щедро раздают стоящие вокруг парни. Минхо устало вздыхает, но с отточенным терпением спрашивает ещё раз. Ответ всё тот же: "Сходи нахуй". Отбитый в фарш мозг умоляет остановится, когда обстановка вокруг заново накаляется. Хан устало выдыхает. — Послушай, хуйня лохматая. Или как там тебя, — в ответе проскальзывает отсылка на слова самого же Минхо. — Я, блять, ещё раз повторяю — сходи нахер со своей шалавой, блять! — Язык Джисона явно живёт своей жизнью, ибо непонятно, как примирительные речи из мозга вырвались наружу словесной дристней. Стоявшая сзади Минхо девушка (единственная в этом импро-клубе) вздрогнула, по ее высохшим, немного мутным дорожкам на лице покатились новые слезы. Напыщенный холод Минхо испарился, сменяясь животным гневом, голова с треском чуть ли не вдавилась в бетон. Специфический массаж ногами возобновился, и на этой чудесной ноте Джисон всё же решил сходить нахуй сам, отключаясь от внешнего мира. *** "Ты баран" — первое, что услышал Джисон после того, как очнулся с ощущением будто его пережевали и отхаркнули в грязь. Вместо квадратиков и неона — облупившаяся штукатурка потолка их с братом общей комнаты. Слава всем силам, спасибо и на этом. Обнаженное тело обдувает ветер из приоткрытой форточки, и возникает ощущение, что это — своеобразный акт мести от Банчана. Тот же в открытую ничего (почти) не высказывает, наверное, пожалел пока что. Крис укоризненно смотрит, комично обмазывая маленькими ватными палочками огромные гематомы, но Хану всё равно страшно от его тяжёлого взгляда. — Натяни на меня трусы, мне некомфортно. — Джисон устало откидывается на прохладную подушку, выставляя посиневшую шею на обзор, лишь бы не видеть физиономию напротив. Ничего не стесняясь, он разводит руки в стороны, сбрасывая их по краям постели. В голове непривычно пусто. Тело обдувает ветер из приоткрытой форточки, и возникает ощущение, что, вроде бы, ты в порядке, хотя вокруг всё болезненно горит. — Я думал тебе мозги отшибло настолько, что тебе уже всё равно на такие мелочи, — Брат игнорирует просьбу и продолжает зыркать на него как на врага народа. Банчан наверняка во всех красках узнал события вечера в маленьком клубе, но до сих пор ждёт оправданий мелкого.А что Джисон сделал? Тяжело и протяжно выдохнув, ему приходится начать перебирать языком и составлять предложения. — Ну блять,— возмущенно начинает Хан, перед этим прокашлявшись. — Кароче, иду я своим путём, никого не трогаю, а передо мной вырисовывается Мина. Говорит такая: " Джисон-и, не хочешь пригласить меня не свидание?" — Джисон писклявым голосом пародирует, раздражая ещё больше. Откуда-то снизу раздалось усталое "долбоеб", а в лоб Хана прилетел смачный щелбан. — Ты мне тут не пизди. Я знаю, что ты второй год, блять, за своей этой одноклассницей бегаешь, — Банчан, отвлекшийся на разбросанные медикаменты, встал с кровати. — Продолжай. — Пошли мы гулять сначала в парк, всё было типа норм, — Джисон, кажется, пытался вспомнить, на каком моменте всё пошло не так. — Мы уже сворачиваемся, проходим мимо клуба, а ей на телефон звонят. Так она увидела абонент, сразу глаза на лоб, я от ее рожи сам немного испугался, клянусь, — Джисон мельком глядит на Банчана, считывая выражение его лица, и продолжает пересказывать события. — Она поднимает, сразу же почти оборачивается, и как заколдованная в клуб шагает, ещё меня пытается прогнать подальше, ну я же, блять, не долбоеб — пускать в клуб Мину в одиночку. С губ Банчана вырывается слабое "сомнительно", но больше он не вклинивается, поудобнее опираясь руками на постель. — Я с ней говорю, а мне в лицо прилетает кулак её, видимо, ебыря. — Джисону правда обидно. Обидно, что два года он бегал понапрасну. Обидно, что Мина не говорила о том, что мутит с другим на стороне. — Я типа понимаю, что мы не были в отношениях, она меня не любит, всё такое... Но какая же она шалава. — Парень выплеснул все эмоции, теперь закрывая глаза и накрывая их кулаками. Ему нужно всё это переварить. Тишину в комнате долгое время ничего не нарушало. Лишь за окном шуршал в загоне домашний скот соседей. — Понял. — Банчан услышал то, что хотел. Он встал с чужой кровати, молча расправил свою и улегся под тонкое одеяло, отвернувшись к стене. Трусы, кстати, на Джисона так и не натянул. — Бля, да я навалял бы, да эти хренососы толпой набросились, — Хан, ойкая от острой боли, принимает сидячее положение, свесив башку с кровати и пялясь под неё в поисках одежды. — Ты куда весь шмот сложил? Крис, ты злишься? — Ответом служит молчание, приправленное факом, очертания которого еле видно в темноте комнаты. — Сходи нахуй тогда, — оскорблённо мямлит Джисон, в моменте осознавая — все его проблемы — от языка. И дальше, каждое "пошёл нахуй" — это кирпич в его собственную стену, но остановится уже невозможно, вошло в привычку. *** На следующий день Джисон как ни в чём не бывало пошагал грызть гранит науки в свою школу. В коридорах косо зыркали и сопляки, и сопляки постарше, и даже, блять, свои пацаны. Что уж говорить про преподавателей, разговор с которыми Хан пока что успешно избегал. Всё, что ему остается — плевать в потолок и просиживать штаны у батарей времён СССР, свернувшись дугой и прожигая спину теплом, граничащим с болезненным и обжигающим. Перед началом уроков вся небольшая компания из пяти человек собиралась там, и сейчас, когда на город опускалась холодная осень, Джисон был этому искренне рад. Пересказывать вчерашние события не пришлось, и непонятно, радоваться этому или злиться. То, с какой скоростью распространяются новости в этом месте, иногда пугает. Всем интересно порыться в чужом белье, и это твердый факт. Джисон вяло поворачивает голову, отмахиваясь от дыма, который заполнил всю закрытую (официально – не значит, что на деле) часть школьного коридора. Сан, негласный лидер шайки, заметив это, посмеивается, ладонями направляя дым прямо в сторону сидящего. Джисон психует, чуть ли не в конвульсиях подскакивая, но ничего не говорит. Настроения нет, да и разбитая губа особо не склоняет к лишним разговорам. — Не дуйся, брат, этого уебка мы ещё раскатаем по асфальту. Ты только маякни, как узнаешь, где он обитает, — Сан развернулся, потушил сигарету, теряя интерес к своей компашке. Вместо этого он предпочтет побазарить с девочками из корпуса средней школы, куда прямо сейчас и отправится. И что, что им по 15? Подумаешь, у каждого свои странности, особенно, как думает Джи, в этом месте. В задымлённом подобии кальянного помещения, осталось трое, не считая его самого. Сынмин — самый (по всеобщему мнению) адекватный из этой пятёрки. Высокий, из хорошей семьи, учится хорошо, так ещё и ебалом вышел хорошо. Жаль только, что в параллельном классе. Так бы Джисон сел к нему — может тоже стал бы отличником. Что уж таить, если бы можно было, он бы подлизался к нему и прилип назойливым паразитом. Никто не понимает, что Сынмин забыл среди них, потому что честно сказать — это птица высокого полета. Единственное, что их связывает — понятия и попытка выжить в центре района, где ходить поодиночке означает практически смириться со своим скорым опущением. Юнхо — самый младший из них, родился на неделю позже Джисона, на шесть дней позже Феликса. Обычный тип, про него Джисон не может сказать ни плохое, ни хорошее. Рассказать про него можно только с упоминаем кого-то другого, потому что Юнхо не принимает никаких собственных решений, и, честно сказать, может Джисон не запомнил чего, но положение сильно не меняется — обычный недо-шакал. Феликс, упомянутый выше — верная половина Джисона. И идет нахуй Сынмин, ибо Джисон пошутил — никакого ему соседа по парте не нужно, пока рядом светловолосый дегенерат. И он бы поверил, что они двойняшки, рожденные с небольшим перерывом, но все твердят, что светлый Феликс и рядом не стоит с подгоревшим во всех местах Джисоном. Правда в том, что компания появилась благодаря их дуэту, так что настоящими королями двора Джисон считает себя и братана, без обид. Как четырнадцатилетний он, впервые напившийся с ним на пару в чужом родительском доме, поклялся: "Ликс, не предам. Вместе — до дна, до неба, до пизды." В ту ночь они, как и хотели, были вместе. Точнее говоря, Джи за компанию выгнали из дома, но не суть. Поддавшись ностальгии, Джисон не сразу заметил то, как и Сынмин, и Юнхо с Саном исчезли из виду. Остался единственный Феликс, сгорбившийся рядышком над своим телефончиком, высвечивающим катку в онлайн-стрелялке. Настолько увлечен, что аж кончик языка начал выглядывать между плотно сжатых губ. Не удержавшись, джисон тыкает в него. — Блять! — рефлекторно дергается Ликс, отлетая в сторону чуть ли не на метр. До слуха донёсся звук проигрыша, оживленная картинка на дисплее сменилась заставкой. Ликс в ту же секунду накинулся на Джисона, в пол силы заваливая на пол и начиная щекотать. Протяжный стон, вырвавшийся с хрипом, но никак не со смехом, заставил остановиться и ойкнуть. — Брат, сорян, забыл. Ты как? Джисону тяжело ответить на "ты как?", ведь легче огрызнуться и сказать "как хуем об косяк", но не подумайте, не со зла. Просто одна огромная гематома отдает пульсацией во всем теле, и, по правде говоря, Хану тяжело понять, где по настоящему болит, а где отдает ударной волной от синяка. Вместо ответа он драматично протягивает руку, прося поднять его на ноги. — Ну ты совсем расклеился, — Феликс паясничает, но все равно цепляется за ладонь друга, проминая чужой манжет белой рубашки, торчащий из под толстовки. В моменте лёгкие нотки беззаботности слетают с лица Ликса. — Сними капюшон. Джисон дёрнул плечом, страдальчески закатил глаза, но капюшон стянул. Подставил лицо утреннему полумраку. Феликс присвистнул сквозь зубы. — Охуеть. Так и не скажешь кто тебя растакатал? Разок же отпустили тебя одного, — Блондин без нежности, но аккуратно смахнул волосы с расшибленного лба, с детским интересом рассматривая синяки, которые за свою жизнь повидал в неисчислимом количестве. — Да так, один псих, — Джисон криво усмехнулся и поморщился — губа болела. — Какой псих? Ты его знаешь? — Неважно. — Как это неважно? — Феликс повысил тон, глубокий голос стал немного жутковатым, похожим на тембр прокуренного мужчины в возрасте. — Тебе лицо разъебали, а ты говоришь «неважно»? Ты чё, серьёзно? Хан раздражался. Злился по-настоящему, ведь с самого утра только и занимался тем, что показывал — его лучше не трогать. И от злости ходят челюсти, только ответить он не может — понимает, что ему желают лучшего. Даже если бы не желали — кричать на братана и мутить чистую дружбу ссорой в лишний раз не хочется. Поэтому покорно молчит, хоть дается с трудом. Фел видимо понимает настрой друга, тоже не собирается раздувать лишнее. Сжимает свои кулаки, постукивает по стенам, заставляя штукатурку осыпаться к ногам. Прошёлся по коридору, пиная пустую жестяную банку из под Кока-Колы, взявшуюся хуй пойми откуда. Вернулся. Сесть не сел, встал напротив, скрестив руки на груди. — Короче, говори, кто. Я найду его, мы наваляем. — Не надо, — Джисон покачал головой. — Сам разберусь. Ты меня оскорбляешь, думая о том, что я нуждаюсь в помощи. Я, блять, тоже не святой, задел его гордость, — Ладно, Джисону похуй на чью либо там гордость, тем более он не нарочно. — Задел? — Феликс наклонился, заглядывая в глаза. — Что ты сделал? — Да ничего такого, — Джисон отвёл взгляд, но сразу же поднял голову обратно. — Не важно, Феликс. Отвали, бля. Феликс выдохнул. Шумно, хрипя и прогоняя кислород через прокуренные лёгкие. Потом сел на подоконник рядом, плечом к плечу к облокотившемуся рядом парню. — Слушай, — начал он тихо. — Я не знаю, что у тебя в башке творится. И кто тебя так — хуй знает, пока не узнал. Но если понадобится навалять ему — зови. Я с тобой. Если понадобится просто пожрать и забыть — тоже зови. Ты мой брат, понял? Я тебя не сдам. И не брошу. Джисон молчал. Косил глазом на профиль Феликса. На его скулы, на то, как он щурится. Отметил, что уши выдают его смущение своим ярким красным румянцем. — Ты серьёзно? — спросил Джисон. — А я похож на шутника? — Феликс повернул голову. — Ты для меня больше, чем эти… — он кивнул в сторону основной школы. — Чем Сан, Сынмин, Юнхо. Типа да, они наши пацаны. Но ты — мой брат. Не по крови, как Чан твой, а по душе. По жизни. Джисон опустил голову. Потом вдруг улыбнулся — криво, только здоровой половиной губ. После затянувшегося молчания смущенный Феликс зыркнул в сторону Джисона. Его тело судорожно тряслось в попытках сдержать смех. — Ты сейчас такой пафосный был, что меня чуть не вырвало, — Хан не сдержался, выплевывая смех смешанный с слюной наружу, как старый мотор выплевывает моторное масло. — Ах ты мудила, — Феликс толкнул его плечом. — Я тебе душу открываю, а ты ржёшь. — Да не ржу я. — Джисон стряхнул не пойми откуда взявшуюся побелку с ткани красной толстовки. — Просто… спасибо, принял. Трель звонка бьёт в уши, и оба благодарны этому. Всё это конечно очень душевно, но долго бы они не продержались. *** Неделя — небольшой срок, промежуток времени, который протекает сквозь пальцы. Джисон не привык отсчитывать своё время, утруждая себя только просмотром времени на дисплее разбитой семёрки во время бесконечного, по ощущениям, урока. Хан ненавидит думать о чём-то слишком долго, ненавидит когда мысли не отпускают разум. Когда твоё лицо напоминает карту боевых действий, переключаться и не обращать внимания на это весьма трудно — в частности из-за окружения. Жёлто-зелёные разводы под левым глазом, бурая корка на скуле, ниточка затянувшегося шва на губе, которая тянет при каждом слове. Джисон почти не разговаривал, хотя ,в целом, ему было похуй и душа у него никак не болела. Просто тяжело выказывать эмоции онемевшим лицом. Он научился отвечать односложно, не открывая рта широко, научился смеяться, сдерживая расползающуюся на всю рожу улыбку. Учителя же научились не скрывать своего похуизма, не притворятся, чем они занимались раньше, играя в дисциплину. Джисон зря волновался на счёт вызова матери в школу и походов к директору под ручку с местным ПДН. Он стабильно ходил в школу. Как повезёт: может пропустит бесполезные уроки профориентации по понедельникам и четвергам, может отсидит тяжелую контрольную в кабинке мужского туалета, закинув ноги на рядом стоящий бортик, а может по классике — заебётся и уйдет с последних уроков. Но главное, как считал Джисон — прийти в школу, что он успешно исполнял, большего и не нужно. Как и раньше он клянчил ответы у Сынмина, спорил с Саном из-за ерунды, щипал Юнхо за шею, когда тот слишком громко ржал. Курил на пустыре с Феликсом, слушая, чем брат занимался на выходных. Всё как обычно. Как будто ничего не случилось. Но ему постоянно напоминали о произошедшем — не вороша мозги полностью и за раз, а постепенно капая на нервы. Джисон стал тише — остерегался срывов на близких, не хотел лишних разборок и слёз. Раньше он взрывался по любому поводу — слово не то, взгляд не тот. Теперь он молчал — сжимал челюсти так, что зубы скрипели, ездили туда-сюда. Феликс замечал, но тоже играл в молчанку, не считая нужным обсуждать личное при лишних ушах. Сынмин отводил глаза, может тихо анализируя, сочувствуя, а может, он даже не думает об этом, благодаря Бога за то, что на одну шумную занозу в заднице стало меньше. Сан не задумывался, считал, что Джисон просто остывает. Никто не спрашивал про внутреннее состояние Хана, максимум моментами посматривая на синюшный оттенок чужой кожи и вспоминая произошедшее, будто бы специально напоминая о не самом крутом опыте Джисона. И, конечно, дискуссию на эту тему он выслушивал не только от своей компании — подходили даже те, кого Джисон не знал лично. Просто, блять, подходили и выказывали жалость, которая нахрен ему не сдалась. Всё это можно было бы перетерпеть, если бы не не одно но — мать. — Джисон, что это? Она стояла в дверях его комнаты, одетая в домашний халат, присыпанный мучной посыпкой, сложив руки на груди. Худенькая, вечно уставшая, с тёмными кругами под глазами и платком на голове, скрывающим всходящие волоски с сединой. Хан Чанми работала в одну долгую смену, кажется, лишившись полного счастья после предательства со стороны мужа, бросившего её сразу после рождения Джисона. И это точно не тот человек, кто должен выслушивать гневные тирады и впитывать негатив. Она не заслужила его злости. Но злость не спрашивала разрешения у хозяина. — Ничего, — буркнул он, натягивая на свой торс футболку, пока только что снятая школьная рубашка валялась у ног. На рёбрах ещё держались фиолетовые пятна — следы ударов Минхо. И как бы Хан не пытался скрываться, удача всегда была не на его стороне. Или как объяснить то, что мама заходит именно в то мгновение, пока он полуголый ? Мать уже видела. Она всё видела. — Ты опять дрался? — Нет. — Не ври мне! Я твоя мать, я чувствую, что с тобой что-то не так, — Усталый выдох матери на конце предложения, смешанный с разочарованием, послужил спусковым крючком, срывающим все тормоза. — И что ты чувствуешь, мам? — Джисон одним рваным движением схватил рубашку и со всей дури запустил ее в шкаф, скомкав в один ком. Он повернулся, встречаясь глазами с Чанми, застывшей с краю двери. Глаза пылают злобой, чистой и резко вырвавшейся. Голос срывается на фальцет, когда Хан начинает кричать. — Что я идиот? Что ты зря пахала все эти годы, или что, блять, ты чувствуешь!? Что ты можешь сейчас сказать, чего я не слышал от тебя всю неделю? Она побелела. Неосознанно отступила на шаг, полностью выходя из комнаты. — Я не... Джисон... — Завали! Просто завали, а? — Джисон, словно молния, сверкнул перед глазами матери, в мгновение влетая в ванную комнату и оставляя за собой звенящую тишину, горький шлейф одеколона и растерянную мать. Висевшее в коридоре зеркало дало скол — тонкая длинная трещина разошлась по всей зеркальной поверхности, один из сколотых кусков, не выдержавший тряску от хлопка двери рядом, разбился об кафель пола, в последний раз тревожа тишину. Звон осколков — как пощёчина, причём и матери, и самому Джисону, которого, он уверен, ненавидят минимум три человека — Мама, Крис и он сам же, блять. Джисон прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза, погружаясь в полную темноту. Дышал часто, тяжело, как загнанный зверь, как после тяжелой пробежки, но воздух не ощущался глотком целительной свежести. Внутри всё дрожало. — Прости, — прошептал он в пустоту. Но дверь уже не открыл, не объяснился. Он не мог злиться на мать. Не то что бы не мог — не имел права, потому что тогда он станет окончательным ублюдком, не ценящим дары жизни. Она — единственное, что у него осталось. Бан Чан — да, брат, но он живёт своей жизнью, почти не появляется дома, у него свои дела, свои проблемы. А мать... мать — это святое. Та, на кого нельзя выливать свои помои из скупого спектра эмоций. Поэтому всю эту грязь, всю эту ярость, всё то что заставляло чувствовать ком в горле, который мешал дышать, он выливал на того, кто заслужил. На Минхо. Каждое утро, глядя в зеркало на своё лицо, Джисон вспоминал тот вечер, копя в себе негатив. Представлял его образ —не красивого парня, остаивающего свою честь. Даже не злого, а спокойного. Безразличного, если называть вещи своими словами и как есть. Хан видел его как человека, который ежедневно ломает жизни окружающим и даже не замечает этого, называя такую деятельность "обыденностью". Ненависть к нему заменяла чувство вины на себя. Она давала логичный ответ на вопрос «почему»: потому что есть такие, как Минхо. Джисону не повезло встретить ублюдка, тварь, уводящюю чужих девушек, и так далее по пополняемому списку. Если бы не Минхо, вылезший словно из ниоткуда, если бы не Мин со своей никому не всравшейся ложью, лицо Джисона было бы целым. Если бы не вся эта ситуация, мать не плакала бы по ночам, виня себя в плохом и недостаточном воспитании сына. Да, можно признаться — Джисон не верил в эти сказки, понимал, что виноват сам, но так легче. Но признать это окружающим — значит, снять с Минхо вину. А без глубокой обиды на Минхо не останется и самого Джисона — его сожрёт вина, низкая самооценка и ощущение никчёмности. Останется только пустота. Только его тело, дурацкий язык и разбитое лицо. *** Столовая, находящаяся в отдельном корпусе, гудела. У кассы выстроилась очередь (если толпу школяров, чуть ли не дерущихся насмерть за кусок пиццы можно так назвать), почти все столы заполнены. Иерархия классов избавила от проблем простых смертных, а именно поиска пустого стола. Завоёванный упорным трудом авторитет обозначает — крайний стол, находящийся в верхнем левом углу — их негласная собственность. Джисон всем сердцем любит это место: обзор открывается лучший, никто не задевает спину, не может подобраться незамеченным. Сан и Юнхо притащили подносы с горой холодных макарон трубочкой, политых красным соусом с огромными отвратительными брусками варенной морковки, какую-то подозрительную куриную котлету, напоминающую подошву. Единственная нормальная жрачка — жаренная картошка, которую, по ощущениям, очень сложно испортить. Сынмин, как всегда, ковырял овощи, взявшиеся не пойми откуда (вообще-то Джисон видел, как Ким культурно отжимает еду у начальных классов) и что-то читал в телефоне. Феликс уже умял вторую порцию и теперь тянулся к вилке Джисона. — Слышь, убери свои грабли, — буркнул Джисон, отодвигая тарелку, заполненную едой. — Ты всё равно не ешь, — Феликс без стеснения стянул кусок картошки. — А я растущий организм. — Ты уже вырос, только вширь, — хмыкнул Сан. — Ах ты, бля... — Феликс кинул в него жёваной салфеткой, на которой засыхали сладкий чай и кровь джисона из вновь лопнувшей от недавнего приступа смеха губы. Сан ловко увернулся, салфетка прилипла к спине проходившей мимо училки. Та обернулась, но не поняла, кто кидался. Сан сделал невинное лицо, Юнхо подавился макаронами и закашлялся. — Ты чё, придурок? — зашипел на него Феликс. — Мог бы её засандалить, а не меня. — А ты бы жиром не заплывал, — огрызнулся Сан. — Я не жирный, я фактурный. Сынмин поднял глаза от телефона и устало заговорил.— Вы оба — фактурные дебилы. Если она вычислит, кто кинул, нам всем засадят по самые гланды. — А ты что, святой? — Сан ткнул в него вилкой. — Ты даже жрачку у соплей тыришь невозмутимо. Девушки мимо проходили, засматривались, а ты — само, блять, ваше высочество. —Мне кидаться им в ноги после одного взгляда? Я изучал теорию вероятности, — невозмутимо ответил Сынмин, то ли пародируя английскую интеллигенцию, то ли на полном серьёзе. — Вероятность того, что ты когда-нибудь с кем-то замутишь? — влез Юнхо, хихикая. — Вероятность того, что твой акне пройдёт до выпускного, — парировал Сынмин, не моргнув глазом. Юнхо обиженно надул щеки, опираясь об ладонь прыщавой ладонью и склонив голову. — Ты ахуевший, Сынмин. И чё тебе стоит просто по-человечески пошутить? — Я пошутил. Тебе не смешно — это не мои проблемы. Феликс заржал. Джисон слабо смеялся, но отпустить себя полностью не мог. Он не участвовал в трепе, перебрасываясь редкими репликами, и то, когда обращались лично к нему. Синяк под глазом желтел, губа кое-как заживала, но лицо всё ещё выглядело так, будто его пропустили через мясорубку. Сан заметил его настроение. Кивнул в сторону, обрщаясь с набитым ртом: — Слышь, герой, ты чего молчишь? Опять мать дома пилит? — Отъебись, — тихо буркнул Джисон. — Да ладно, — Сан пододвинулся ближе, насколько это возможно за прямоугольным столом.— Мы ж тебя понимаем. Но ты не кисни. Вон, лучше скажи, когда ты с Миной снова гулять пойдёшь? Говорят, она после того вечера вообще никакая. Джисон дёрнулся, как от удара током. — А тебе-то что? Я же сказал — разговор окончен. — Да ничего, — Сан поднял руки в примирительном жесте. — Просто интересно. Ты её вроде клеил, а потом вдруг перестал. Может, она не дала? Юнхо хихикнул, закрывая рот ладошкой. Феликс напрягся. Он знал, что тема больная, вдобавок свежая. Но пока молчал — смотрел, как Джисон сжимает вилку так, что она скрипит. — Сан, завали, — сказал Феликс спокойно, но с намёком. — Да я чё, я ничего, — Сан пожал плечами. — Просто если она отшила, то нехуй париться. Девок вокруг полно. Вон, посмотри на Юнхо, он вообще с куклой спит. — Это не кукла, это дакимакура. — взвизгнул Юнхо, давясь чаем из жестяной кружки. — Та же хуйня, — хмыкнул Сан. Феликс улыбнулся краем губ. Сынмин издал звук, похожий на сдерживаемый смешок. Джисон выдохнул. Тоже чуть расслабился — ну, настолько, насколько мог. — Я не буду тебя терпеть также, как это делает Юнхо, блять. Нормально обсудили проблему и закрыли разговор, окей? — Джисон помолчал, закинул палочку картошки в рот, лишь бы занять руки чем-нибудь. — Вы дебилы, — добавил он не совсем в тему, но уже без злости.— Все трое. — А ты гений? — спросил Сан. — Гений с фингалом под глазом? — Это стратегическая отметина, — Джисон криво усмехнулся. — Чтобы вы знали, с кем имеете дело. — С тем, кто проиграл драку? — не унимался Сан. — С тем, кто ещё не начал, — Джисон посмотрел на него тяжело. — Но может начать прямо сейчас, с тобой. Сан на секунду стушевался, но потом улыбнулся — понял, что Джисон, вроде бы, шутит. Постепенно все наконец угомонились и перевели тему на отвлеченную. Обсуждают то, как на совместном уроке физкультуры ебнулся один лох. Один лох, если что — их малыш Юнхо. Джисон поворачивается к Юнхо и спрашивает серьёзно, живой ли он. Юнхо краснеет и оправдывается. — Я не упал, просто спрыгнул неудачно. Феликс на такое заявление ржёт. — Спрыгнул неудачно — это когда с девятого этажа, а ты с брусьев, которые по колено, — Джисон добавляет, что Юнхо бы ещё с гантели неудачно спрыгнул. Юнхо сдувается, не зная, как защищаться сразу от двух сплотившихся гиен. — А ты сам попробуй, когда тебя подножкой задевают. Джисон ухмыляется. — Меня не задевают, меня боятся задевать, потому что я, в отличие от тебя, не пищащий сосунок. И в этот момент, пока Юнхо мямлит что-то в ответ, в столовую заходит Мина с двумя подружками позади себя. Её глаза блестят сильнее обычного, отливая глубоким чёрным. Заметно, что над образом она сегодня запарилась: блестящая белая рубашка из шелка выглажена идеально, силуэт бёдер подчёркивает атласная черная юбка. Выпрямила волосы, даже сделала "фулл мейкап", как объясняла когда-то Джисону свой яркий макияж. Соблюдать форму, при этом выделяться в хорошем смысле — это надо уметь. Несмотря на все свое внешнее благородство, та неуверенно держит поднос. Феликс замечает Мину почти сразу же. Улыбка сползает с его лица, сменяясь досадой с легким раздражением. —Бля, Джисон. Она сюда. Джисон поворачивает голову. Улыбка ещё держится секунду, потом гаснет, как лампочка. Он сглатывает, ставит стакан на стол. Пиздец, че сказать,— устало выдыхает он, проводя рукой по лицу, словно стирая веселье. Мина, понимая, что её заметили, тушуется пару секунд, но выдвигается вперед, когда подруги поддерживающе сжимают ее за плечи. — Джисон? Голос тихий, робкий. Так говорят, когда боятся, что тебя прогонят. Мина встала в двух метрах от столика, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодивший котёнок. Длинные чёрные волосы распущены, падают на плечи. Школьная рубашка сидит мешковато, но это не скрывает того, какая она худая — ключицы торчат из-под воротника. В руках — поднос с недоеденным завтраком. Из под слоя макияжа выбивается усталость и заебанность вселенского масштаба, выраженная в виде темных кругов под глазами и морщинок. Не спала? Джисона это не тронуло. Внутри всё вошло в напряжение, сжалось в пружину, так и норовя выскочить. Сан за её спиной уже заметил, Сынмин поднял взгляд, скользнул по Мине, по Джисону — и снова в телефон. Феликс перестал жевать, положил вилку. — Чего? — голос Джисона прозвучал глухо, как удар в подушку. Мина вздрогнула, почуяв отчужденность и каплю агрессии в голосе. Но не ушла. — Можно... поговорить? — А если я скажу нет? — Пожалуйста, — она опустила глаза, сжала холодный металлический поднос, постепенно нагревающийся от жара тарелок. — Это недолго. Обещаю. Феликс вопросительно посмотрел на Джисона. Тот едва заметно кивнул — мол, разберусь сам. Феликс ,тяжело кряхтя, встал, собрал весь мусор со стола, забрал свой полупустой поднос, увлекая за собой Сана и Юнхо. Даже они поняли: не надо лезть. Сынмин молча отодвинулся к другому столу, даже не подняв своего взгляда. Остались только Джисон, Мина и недопонимание между ними. — Садись, — бросил он. Мина села напротив. Положила поднос на край стола, не притрагиваясь к еде. Гладила пальцем край тонкого металла, не поднимая глаз. Джисон смотрел на неё в упор — не зло, но тяжело. Как на врага, который пришёл с белым флагом, но ты не веришь. — Ты что-то хотела? — Хан попытался успокоится, смягчая голос и расслабляя кулаки под столом. — Я... — она сглотнула. — Я хотела извиниться. — За что? — За тот вечер. Я не думала, что он... что он так сделает. В этой школе всем без исключения интересны чужие дела. Соседние столы уже перешептываются, ведь в открытую коммуницировать с противоположным полом по здешним понятиям не принято — позор для девушки, а тут она ещё и подошла первой. Джисон усмехнулся. Криво, только здоровой половиной губ. Усмешка вышла горькой, но взгляд с неуместной беззаботностью в уголках глаз опустился на тарелку с картошкой. Джисон пару раз перевернул картофелину, держа вилку за самый кончик. — А как ты думала? Он пришёл, навалял мне, а ты стояла и смотрела. Может, вы вместе это спланировали? Чтобы я подавился унижением? Девушка в ужасе подняла голову. — Нет! Что ты... нет! Я не знала, что он приедет сюда, знаешь. Я вообще не думала, что он следит за мной. Он... — Кто "он"? Твой парень? Бывший? — Джисон подался вперёд, и она инстинктивно отшатнулась. — Вы встречались, да? А когда ты пошла гулять со мной, он решил тебя защитить? Или наказать меня? — Нет! — Мина затрясла головой, волосы залетали. Она по какой-то причине заметно расслабилась — с лица улетучился ужас, остались легкая взволнованность и желание поскорее всё решить. Глаза широко распахнулись, и Джисону показалось, что этот взгляд заставляет его покрыться дрожью.— Нет, мы не... он не... Джисон, ты не понимаешь! — Всё я понимаю! — он ударил ладонью по столу. Поднос подпрыгнул, вилка со звоном упала на пол. Теперь практически все головы в столовой повернулись в их сторону. Феликс напрягся за соседним столом, но не вмешался. — Кто он, сука? Почему ты молчишь? Думаешь, блядовать тебе по статусу? Мина опешила, наступила некофмортная тишина, привлекающая очень много внимания. Затем девушка неожиданно пустила в ход слёзы. Тихие, частые всхлипы утонули в привычном отдаленнном грохоте посуды, единственный разбавляющий звук из кухни. Влага катились по щекам, капли падали на поднос, поблёскивая на металле и теряясь между столовых приборов. Макияж на глазах полностью потёк, и от былой свежести не осталось ни следа. Подружки позади напряглись, сочувствующе наблюдая, но боялись вмешиваться. В помещении сверкали огоньки мобильной камеры, наведённые в сторону угла столовой. — Скачи дальше, блять! — Джисон встал. Весь дрожал. Кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони. — Ты пришла извиняться? Так вот: я не принимаю твои извинения. Потому что ты — часть этой хуйни. Ты, он, вы оба. И я не знаю, что у вас было или есть, но меня в это не впутывайте, усекла? — Джисон, пожалуйста... — она протянула руку, чтобы коснуться его, но он отшатнулся, как от огня. — Не трогай меня, — сказал он тихо, но так, что в голосе звенел лёд. — Ты с ним разбирайся. А меня оставь в покое. Он развернулся и пошёл к выходу. Каждый шаг — как удар молота. В спину летел её плач — тихий, надрывный, безнадёжный. Мина пыталась что-то сказать, но голос обрывался икотой после каждого слога. — Джи, — пискнула она вдогонку. Он не обернулся. — Джисон! Она закрыла лицо руками, сползла на скамейку, сжимаясь в маленький дрожащий комок. Сан и Юнхо переглянулись, не зная, что делать. Сынмин медленно подошёл, положил ей на плечо свою шершавую ладонь. Ничего не сказал. Что тут скажешь? Феликс вернулся за своим рюкзаком, посмотрел на пустое место Джисона, на плачущую Мину, на хмурые лица пацанов и ахуевшие лица учеников. Вздохнул. — Блядь, — сказал он тихо. — Что за день. Джисон вышел на улицу, и дверь за ним хлопнула с таким звуком, будто кто-то выстрелил в спину. Ветер ударил в лицо — не холодный, но сырой, какой бывает перед затяжным дождём, когда воздух кажется густым и тяжёлым, а небо висит низко-низко, как бетонная плита.Он отошёл от крыльца, закурил, привалившись спиной к кирпичной стене, покрытой ржавыми разводами от старой водосточной трубы.Под ногами хрустели мокрые листья — жёлтые, коричневые, превратившиеся в кашу. Сигарета дрожала в пальцах. Внутри всё ещё колотилось — от злости, от стыда, от того импульсивного выброса в сторону Мины. Он затянулся глубоко, дым обжёг лёгкие, и Джисон почувствовал, как немного отпускает. Только немного. Где-то за забором шумела дорога, кричали вороны, и слышались приглушённые голоса из школьных окон. Он смотрел в серое, промозглое небо, прокручивал в голове её заплаканное лицо. Плевать, — сказал он сам себе, шёпотом и почти не слышно. — Сама виновата. И в этот момент дверь за его спиной снова открылась — резко, с грохотом пружины. Феликс вышел на крыльцо, поежился от ветра, огляделся, увидел Джисона и, не говоря ни слова, спустился, подошёл, встал рядом. Достал свою сигарету, прикурил от чужой, даже не спросив. Некоторое время они курили молча. Слышно было только, как ветер шевелит кучи сухих листьев, пока где-то сбоку шумели школьники в здании. Феликс выдохнул дым, посмотрел на Джисона сбоку, прищурился.— Так она тебе изменила? Не любит тебя? Джисон не ответил сразу. Сделал ещё одну затяжку, потом ещё одну. Сигарета быстро истлевала, пепел падал на его кеды, но он не стряхивал. Наконец, он хрипло выдохнул и сказал, глядя куда-то в сторону: — Она, бля, с каким-то мудаком встречается, который мне тогда лицо разбил. А теперь извиняется. Зачем? Чтобы я им обоим простил? Чтобы я забыл, как меня в лицо месили? Феликс нахмурился. Он повернулся к Джисону всем корпусом, отбросил сигарету, которая не успела догореть, и спросил тихо, но с металлом в голосе: — Так это тот тип, который тебя в тот вечер отделал? Её парень? Джисон кивнул, всё ещё не глядя на друга. Челюсть была сжата так, что заныли зубы. — Он самый. Я тогда не знал, что она с ним. А теперь она ползает, «прости, прости», а он где-то ходит, и ему похуй, что у меня неделю от кашля ребра болели. Феликс молчал секунд десять, потом сплюнул и сказал глухо: — Покажи, где он живёт. Или хотя бы где его найти. Я ему ноги выдерну. Вдвоём мы его отпетушим, даже не сомневайся. Джисон наконец повернул голову. Посмотрел в глаза Феликсу — в них не было шутки, не было обычной насмешки. Там была холодная, спокойная готовность. Такой Феликс нравился Джисону меньше всего, потому что он не умел останавливаться, если врубался в режим защиты. — Я сам разберусь. И вообще, даже хуй знает где и как его искать. Я вообще отпустил ситуацию, просто все вокруг заебут каждый день напоминать это. Как будто в первый раз. Феликс замолчал, потом выдохнул, стиснул зубы и кивнул. Он понимал, что спорить бесполезно. — Ладно, — сказал он, убирая руки в карманы толстовки. — Но если он ещё раз тебя тронет — всё. Не отмазывай меня тогда. — Понял, — Джисон засунул окурок в щель стены и потянулся, хрустнув шеей. — Пойдём обратно, а то сейчас начнут искать, подумают, мы сбежали с уроков. Феликс усмехнулся одними уголками губ. — Ну и хер с ними. Но ладно, пошли. Он хлопнул Джисона по спине, чуть сильнее, чем обычно — так, чтобы тот почувствовал опору. И они пошли к двери. Джисон на ходу сунул руки в карманы, спрятал дрожь. Внутри, под рёбрами, разливалось странное тепло — от того, что есть кто-то, кто не задаёт лишних вопросов, просто встает рядом. Он не сказал Феликсу спасибо. Не сказал, но Феликс и так всё понял.