От одиночества

      Лу курила, уставившись в потолок. Черные шелковые простыни холодили ее обнаженную спину, но она была настолько погружена в себя, что не обращала на такие условности внимания. Ей было ни то паршиво, ни то хорошо. Остаточные ощущения от оргазма разливались по телу приятным покалыванием, но внутри – будто зияла дыра. С Летицией почти всегда было так. Половинчато и неопределенно.       – Понимаю, почему он выбрал тебя. Ты шикарна, девочка.       Лу искренне терпеть не могла это прозвище. Летиция произносила его нарочито надменно, с высоты своего статуса и возраста, как бы подчеркивая и без того разительную пропасть между ними.       Марк в свое время тоже наградил Лу особенным обращением. И она сравнивала про себя. Не могла не сравнивать. Его «Моя дорогая» ощущалось, как нежное прикосновение, доверие и привязанность, которые ненадолго успели образоваться между ними.       Ее «Девочка» – било по ушам хлестко, почти ненавистно.       Лу, черт возьми, больше всего хотелось, чтобы эта ненависть снова оказалось реальностью. Потому что смотреть на Летицию после секса было совершенно невозможно. Лу накрывало с головой, и она грызла себя, укоряя за несдержанность и ведомость. Ну, первые полгода. Потом просто привыкла. От самобичеваний осталось одно раздражение и перманентное чувство паршивости.       Изменять тому, кого когда-то любила, оказалось на удивление затягивающим занятием. Даже если изменять уже некому, даже если для плотских утех выбрать бывшую жену этого человека – менее противно не становится. Но Лу ничего не могла с собой поделать. Ее тянуло в бывшую квартиру Жонсьеров как магнитом. Бывшую – это потому что Летиция уже давно жила в ней одна. И фамилию Марка вернула ему в день развода.       Лу не нравилась ее девичья. Звучала она как-то несуразно и обрывисто. Летиция уверяла, что ей все это кажется, поскольку: «Ты присвоила меня ему. Даже после того, как отобрала. Это подлое овеществление, ты знаешь?» Она тогда спросила это с таким колючим укором, что пальцы, которые Летиция вогнала в Лу глубже, стали вдруг похожи на иголку. А Лу почувствовала себя бабочкой, распятой этой иголкой на лабораторном столе. Раздербаненной и использованной. Лети как бы мстила Лу за ее неосмотрительную неосторожность в мыслях. Наказывала тем, что давала прочувствовать: каково это – быть просто вещью.       Нет, Лу в целом действительно редко отделяла в своей голове образ «Мадам Жонсьер» от «Месье Жонсьера». В самом начале, когда только пришла на службу, это и не требовалось. Они вечно маячили у нее перед глазами вдвоем. И если Марк вызывал в Лу множество чувств – от раздражения до интереса, – то Летиция была лишь привычным к нему дополнением.       Время шло, Жонсьер становился все ближе, а вот его жена превратилась в некотором смысле в препятствие. Лу не хотелось влезать в чужую семью, и она была даже благодарна Летиции за то, что та стала причиной, по которой ей приходилось сдерживать себя. Откровенно говоря, Лу боялась каких-либо отношений с Марком. Он тоже не спускал тормоза, не делал никаких попыток сойтись, хотя порой просто съедал ее взглядом и сыпал такими улыбками, что она про себя ставила: ну вот сейчас, сейчас он точно уведет ее прочь от толпы или остановит машину – чтобы впиться в губы жадным поцелуем. Но Жонсьер никогда не оправдывал ее надежд, потому что был джентльмен до мозга костей и позволить себе недопустимого не мог. А потом, через год многозначительных переглядок и мимолетных наэлектризованных прикосновений, взял и развелся. И почти сразу пригласил ее на свидание. Пока они катались за городом на лошадях, Лу и не подозревала, что за следующие несколько месяцев, наполненных вихрем из чувств, вспомнит о Летиции лишь раз, когда кто-то из советников на очередном приеме у Викария применит в отношении нее словосочетание «бывшая жена». Но даже так она осталась для Лу как бы составной частью Марка, просто из его прошлого.       Вот только и сам Жонсьер вскоре стал для Лу прошлым. В ночь Переворота он умер. Растерзанный толпой разъяренных манифестантов. Когда они расставались на блокпосте Термитника, уверяя друг друга, что будут осторожны, Лу не покидало тревожное липкое предчувствие. Что ж, оно в итоге не подвело. То прощание действительно оказалось последним.       Лу думала, что вздохнуть нормально у нее уже никогда не получится. Она пила вечерами почти целую неделю и видела кошмарные сны; всюду слышала его голос. А потом настал день похорон. Всю церемонию она держалась отстраненно: когда процессия покинула церковь, Лу юркнула в самый ее конец, а на кладбище даже не смогла найти в себе силы приблизиться к надгробию. Сидела на старой обветшалой лавочке и издалека наблюдала, как гроб с телом Марка медленно погружается в землю. Взгляд был пуст, голова превратилась в пыточную камеру, из которой выбираться не хотелось. И почему-то именно в этот момент Лу нашла Летиция. Опустилась рядом, на вторую половину лавки.       Лу с недовольством подумала: ну какая же нелепость, сейчас примется меня успокаивать… Но Летиция молчала. Долго и, судя по выражению лица, вдумчиво. Тогда Лу вдруг поняла, что эта женщина – возможно, единственная во всем свете разделяет ее состояние сейчас от и до, потому что специфика отношений с Марком у них была одна и та же. Может быть, из-за чувства единения по этому принципу она и появилась.       Скосив на нее глаза, Лу бросила честное:       – Думала, ты не придешь.       Летиция вздохнула.       – Ну как я могла не прийти, Рид? После двенадцати лет, за которые он просыпался рядом со мной изо дня в день, я как минимум обязана проводить его, а как максимум – и сама этого хочу.       Конечно, Лу без проблем считала подтекст ее слов. Внешне очень ровный тон голоса прятал за собой обиду – если не будет вернее сказать, презрение. Это ее «Рид» так напомнило Лу строгую интонацию Жонсьера, что она едва не прыснула. Подумала: вот они, муж и жена. Отчего-то захотелось поделиться, пусть это и было очевидно:       – Он любил тебя.       – Тебя тоже. Но, кажется, вкус на женщин у Марка был… мягко скажем, специфический.       Лу усмехнулась.       – Не хватает только Джейн.       Летиция кивком головы указала на серое, пасмурное небо.       – Она там. Зависла прямо над нами и думает: как хорошо, что клуб «Жонсьер-только-сегодня-только-у-нас» ограничился тремя участницами. Боюсь представить, что было бы, окажись нас больше.              – Мы захватили бы оставшееся человечество.       – О да, – воодушевленно согласилась Летиция; она помолчала некоторое время и внезапно спросила: – Ты разговаривала с Приором насчет Ивонны?       Лу, не ожидавшая услышать от нее ничего, что касалось бы судьбы дочери Марка, откровенно удивилась. Поэтому с ответом нашлась не сразу.        – Да… Он сказал, что мать Марка связывалась с ним несколько дней назад по вопросу опеки. Я не успела ничего предпринять. Да и думаю сейчас, что не смогла бы. Юридически я ему никто.       – Только не говори мне, что ты действительно собиралась взять девочку к себе.       – Собиралась.       – Если только из чувства долга – это очень плохая стратегия.       – Для Марка это чувство, например, было ведущим.       – Ну и посмотри, куда оно его в итоге привело…       Снова наткнувшись на то, чего ожидать в такой ситуации было просто невозможно, Лу истерически рассмеялась. Когда же успокоилась, дала искреннюю оценку ее словам:       – Ты безжалостна, Летиция.       – Зато как никогда честна.       Поперекидывавшись колкостями еще какое-то время, они решили, что обсуждение следует перенести с холодного ветреного кладбища в ближайший паб. Там напились до беспамятства, вспоминая свое прошлое с Марком в самых разных комбинациях, а потом повторили это мероприятие. И не раз.       С тех пор они очень часто встречались, чтобы выпить и немного облегчить общий для обеих груз. Летиция то приглашала Лу в театр, где после постановок они распивали дорогущее вино, то звала к себе – посмотреть кино и залить горе бурбоном. Даже показала Лу, где лежит бережно любимая Марком при жизни его курительная трубка, и позволяла ее раскуривать иногда, хотя сама не переносила запах табака. Лу полюбила смотреть, как Летиция рисует, и в тишине, наблюдая за ее силуэтом у мольберта, отдыхала.       Со временем они подружились. Лу про себя думала, что этого бы никогда не случилось без Марка. Он связывал их когда-то в прошлом и связывает теперь: тем, что оставил им одну на двоих неизгладимую ноющую рану.       Спустя три месяца после его смерти Лу в один из дней накрыло особенно сильно. Потому что при других обстоятельствах этот день должен был стать очередным днем рождения Жонсьера. Они с ним успели не так много, чтобы разделить все возможные праздники. По правде, отметили только день рождения Лу. Марк устроил для нее потрясающий сюрприз: купил билеты на концерт ее любимой рок-группы, потом отвез близко к Периметру, где бесконечно долго целовал и обнимал; они смотрели на звезды и ели дурацкий торт в виде гоблина. Он был кривой и несуразный, но оттого еще больше делался каноничным в образе своего персонажа. У Лу сердце сжималось от одной мысли о том, что Марк испек его сам, и она уже тогда решила, что непременно отплатит ему с лихвой, когда настанет ее очередь готовить поздравления.       Что ж, Лу не успела. Она сидела на полу в своем жилом блоке и проклинала себя за то, что так мало делала для Марка, пока он был жив. Распахнутое настежь окно пускало по полу прохладный ночной ветер, но отрезвиться он, как назло, почему-то не помогал. Лу нервно курила и все глубже тонула самообвинениях. Хотелось напиться так, чтобы не помнить ни его, ни себя. Чтобы перестало жечь.       Она подумала о Летиции. Решила, что предложить ей разделить по рюмашке сегодня было бы как нельзя кстати. Болезненные воспоминания и усталость от них отключили мозг, и она помчалась в Центр прямо под светом луны, не дожидаясь утра.       Трель дверного звонка неприятно резала слух, но Лу упорно продолжала нажимать на кнопку. Наконец Летиция открыла. Она стояла на пороге, одетая в красивое платье и с легкой незатейливой укладкой. Странно было видеть ее такой в два часа ночи. В голове Лу раскидывала варианты: она или еще не успела лечь, или ждала ее. Почему-то казалось, что Летиция без проблем могла бы предопределить линию поведения Лу. Слова ее подтвердили один из вариантов:       – Ты могла просто зайти, я не запиралась.       Ждала.       Лу улыбнулась. Хотелось отплатить за понимание, и она дразняще потрясла бумажным пакетом с алкоголем, за которым заскочила в круглосуточный по дороге сюда.       – Я принесла скотч.       Лу ждала, что сейчас ее пригласят войти, как это было всегда, но Летиция внезапно предложила другой сценарий. Сложив руки на груди, призналась:       – Не могу здесь больше сидеть.       Лу пожала плечами.       – Тогда пойдем.       И взяла Летицию за руку, потащив за собой.       Лу быстро поняла, что ее тоже душили призраки прошлого. В когда-то общей для них с Марком квартире все напоминало о нем. И сегодня это было вынести, должно быть, особенно тяжело. Лу хотела показать Летиции, что есть еще порох в пороховницах, что они обе еще способны справляться с издевками от собственного разума.       Ее дом остался позади; байк Лу, оставленный на подземной парковке – тоже. Они брели по ночному тихому городу вдвоем. Пили скотч с горла и разговаривали о всяком. Лу поделилась своими беспроводными наушниками, в которых включила Шуберта, и они пританцовывали шатаясь. Летиция была аристократкой с ног до головы, поэтому с ней музыку приходилось выбирать соответствующую. Это Марк мог с первых нот влиться в привычную Лу безумную мешанину из жанров, потому что по натуре – настоящей, не скрытой занудством, – был бунтарем и оторвой. Прямо как она. Летиция же… разительно отличалась от них обоих. Холодная, высокомерная, знающая себе цену. Но с ней всегда, на удивление, было как-то спокойно. Наверное, потому, что она своей непохожестью удачно оттеняла взрывоопасный характер Лу.       Теперь ночь ощущалась свежей и даже в некотором смысле бодрой. Алкоголь развязал им языки и руки. Они обнимались, дурачились и имитировали вальс, кружась друг с другом как-то невпопад.       Лу нравилось слышать заливистый пьяный смех Летиции, когда она прижималась ближе, нравилась ее бархатная, нежная кожа и острый взгляд. Лу поймала себя на том, что ей в целом она нравится, со всеми своими составляющими.       Несмотря на чопорность и непомерно высокий рост, из-за которого приходилось все время очень сильно задирать голову, чтобы заглянуть ей в глаза, несмотря на дурацкую привычку оценивать всякий предмет в окружении с точки зрения композиции – Лу приятно было находиться рядом с Летицией. Если не сказать – хорошо.       Она будто в душу ей пробралась. И засела; если не на место Марка, то очень рядом.       С этой мыслью Лу впервые поцеловала ее.       А потом все понеслось бешеным калейдоскопом. Какое-то время они практически не расставались, не вылезали из постели, готовили друг другу еду; Лу едва ли не поселилась у Лети и ощущала себя настолько живой, насколько не была уже многие недели со дня смерти Марка.       Чувства в груди были противоречивыми: она до безумия скучала по нему, но продолжала всем своим существом тянуться к ней.       Летиция часто рисовала с обнаженной натуры Лу по утрам. В один из таких разов, фривольно раскинувшись на кровати с трубкой в зубах, Лу захотела поделиться с ней озарением, которое просто так пришло в голову, потому что она уже успела изучить Летицию достаточно для подобной оценки.       – Ты смотришь так же, как он. И двигаешься – тоже.       Легкая рука Летиции, в которой она держала кисть, вдруг замерла в воздухе. Взглянув на Лу из-за холста, она как-то горько усмехнулась и бросила:       – Мы были женаты половину твоей жизни, девочка. Чудо, что не срослись целиком.       Лу тогда только посмеялась и откинулась на подушки.       Теперь, каждый раз, когда она вспоминает об этом моменте, ей хочется врезать себе и вырвать язык с корнем. Впервые прозвучавшее «Девочка» со временем впиталось в их отношения и стало непреодолимой высокой стеной. В тот день между ними что-то надломилась. От чувственных ласк и улыбок остались только злые несдержанные фрикции и видимость близости.       Летиция отстранилась, закрылась, а Лу очень долго не могла понять, в чем дело. Наконец до нее дошло: ей не хотелось чувствовать себя лишь заменой Жонсьеру, и поэтому она выбрала жесткую оборонительную стратегию – заменять в ответ, не позволять себе ничего больше секса и поверхностных разговоров.       Лу ненавидела себя за то, что одна ее идиотская реплика, сказанная на отвали и без единой задней мысли, в итоге разрушила недолгий кокон умиротворения, в который они забрались вдвоем.       Но помимо этого, Лу не знала: так ли неправа Летиция? Она металась между тускнеющим образом Марка и вполне себе настоящей, из плоти и крови, Лети. Не могла забыть первого и бежала за спасением ко второй.       Лу казалось, что без нее справиться с утратой было бы попросту невозможно. Она была живым напоминаем о том, что Марк Лу не причудился; всегда могла поддержать любой разговор о нем и, превратившись в действительно нечто важное для Лу, все равно ассоциировалась в ее голове с его голосом. И чем это, спрашивается, не попытка заменить?       Прошли годы со дня переворота. Лу уже откровенно плохо помнила черты Марка; его образ трансформировался в неопределенное, расплывчатое пятно, но все равно причинял неописуемую боль. Эта рана никак не заживала, потому что они обе сознательно бередили ее, назначая встречи раз за разом. Между ними не было любви, но была горькая тлеющая привязанность, граничащая с зависимостью.       Лу про себя думала, что все это – от банального одиночества и того, что они обе свихнулись, когда умер Жонсьер.       Из размышлений ее выдернул голос Летиции, хриплый и тихий:       – Ты уже третью скурила. Возьми трубку, не мучайся.       Лу, потушив окурок о пепельницу, стоящую на прикроватном столике, отозвалась недовольно:       – Видеть ее уже не могу. Выброси к черту.       – Как хочешь.       Когда Лу легла обратно на подушки, пальцы Летиции в прощальном жесте очертили ореолы ее сосков; а потом Лу наблюдала за тем, как ее любовница медленно поднимается с кровати, укутывается в шелковый халат и задумчивая подходит к окну.       В приглушенном теплом свете комнаты, на контрасте с холодным сиянием луны и огнями ночного города, ее силуэт выглядел почти божественно красивым, загадочным. Она потихоньку отпивала вино из бокала и то и дело облизывала губы. Лу знала: там нет ни единого живого места, потому что Летиция постоянно искусывала их в кровь. А еще Лу знала, точно знала, какая на ощупь каждая трещинка, – потому что за свою жизнь целовала эти губы больше раз, чем делала что-либо другое.       В тишине утекла пара минут, и Лу стала собираться домой. Торопливо оделась, постучала по карманам штанов, проверяя, на месте ли телефон, а потом направилась к двери, ведущей в коридор.       Лу знала наперед, что Летиция не будет ее провожать и даже не обернется через плечо, чтобы в последний раз столкнуться взглядами. Вместо этого, когда Лу взялась за ручку, она по обыкновению выдохнула:       – До встречи, девочка.       Лу бросила в ответ:        – Я не приду больше.       Она повторяла себе это каждый раз, переступая порог квартиры Летиции. И сегодня решила озвучить – в надежде, что это поможет впредь не сдавать назад.       – Как хочешь.       Хлесткая безразличность Лети должна была бы только помочь, но в ее интонации Лу отчетливо слышала: «Тебе нет дела до меня, я так и знала!» И уходить вообще расхотелось.       Взамен откровенно захотелось придушить ее за эту нескончаемую игру, за твердолобость. Прижать, сделать больно, заставить посмотреть прямо в глаза и поставить, наконец, точку.       Выходя за дверь, Лу оставила в комнате висеть твердое:       – Ты – не он, я это знаю.       Сейчас ей нужно было уйти. Чтобы не натворить бед от злости. И чтобы вернуться к вопросу одиночества с чистой головой. Через день, неделю или месяц, но обязательно вернуться.       Лу не представляла, как можно по-другому.