Shut Up My Moms Calling

Сынмин выходит из другой кабинки и занимает кран через один от Минхо. Минхо тянет к нему, как за поводок, тянет подойти, как раньше, и лечь острой скулой на его плечо, носом втягивая запах его парфюма, опуститься нежной ладонью от предплечья к запястью, сливаясь в зеркале чернотой ткани пиджаков, задержаться у его запястья, близко к тому, чтоб намочить руки, а затем переползти — вниз. Ладонь Минхо, замершая под теплой струей, складывается горсткой и расправляется обратно: он почти ощущает в ней сочный вес члена, выпирающего за тканью ширинки, и сглатывает слюну. Сынмин нарочито медленно отирает руки от мягкого пенистого мыла; шея и уши Минхо горят — он прекрасно знает, что Сынмин видит его боковым зрением, чувствует на себе его взгляд через зеркало, занимающее полностью длинную стену за монолитом каменной раковины. В голове Минхо, на его втором экране, Сынмин сжимает его руку на своей ширинке и медленно откидывает голову к нему на плечо, давая Минхо разрешение идти дальше: расстегнуть воротник его сорочки, облизать узкий участок кожи под челюстью — Сынмин качает бедрами в его руку, Минхо крепче сжимает его в ответ. В реальности взгляд Сынмина в зеркале буравит Минхо смесью удивления и озлобленной насмешки. — Штаны не обкончай, Ли Минхо. Минхо отмирает и вздергивает голову, врезаясь в него в зеркале огромными глазами. Шум воды жжет по ушам, давящее молчание Сынмина — по липкому сгустку тепла в его груди, ворочающемуся в клетке дискомфорта. Сынмин задерживает взгляд на тягучее мгновение — Минхо не оседает под ним лишь на силе воли — и разворачивается, ускользая за дверь. Минхо падает на край раковины, врываясь мокрыми руками в волосы. Когда он возвращается в зал, Сынмин улыбается знакомой светской журналистке. Он сидит на барном стуле, закинув ногу на ногу, так изящно и расслабленно, будто чувство баланса у него развито лучше, чем должно быть у Минхо. Минхо прошивает теплой и гадливой смесью тоски, восхищения, и самолюбования. Сынмин для кого-то закрытая книга, но для Минхо он всегда был скорее обитым бархатом тайником, куда можно протянуть руку, никогда не зная, какую причудливую драгоценность или детальку сложного механизма ты вытянешь на этот раз. Изящество его сдержанности, взращенное воспитанием, доступным лишь там, где поколениями образованность ласкает эго баснословному богатству, манило Минхо, как аромат одеколона, кружило ему голову, питая его гордыню, помогало искрой кровожадному огню желания, которое он испытывал к Сынмину. Сынмин мог готовить ему ужин, и вдруг подбросив яблоко для утки поймать его на лезвие ножа. Мог гнать по мосту Чондам, слушая, как Минхо подвывает песне Селин Дион, и вдруг вступить на припеве, взяв чистую ноту. Мог отпираться, упрашивая Минхо не тащить его на танцпол, и оказавшись в толпе вдруг задвигаться так, что у Минхо звенело в ушах от жара. Мог жаловаться, что не знал, что подарить очередному имениннику из периферийного круга, и вдруг явиться с подарком интереснее, чем тому преподнесли его собственные дети. Мог полдня выслушивать брюзжание Минхо о заедающем выключателе в гостиной, и вдруг молча починить его за десять минут. Мог чинно аплодировать Минхо вместе с остальной VIP-ложей, когда их отношения еще не стали достоянием общественности, и выцеловывать потом его вечно натертые ступни и жилистые ноги, благодаря его за красоту, которую Минхо подарил ему на сцене. Минхо непрерывно, как бездумное животное, тянуло влезть в этот тайник и вытащить оттуда что-то сразу горстью. Рассмотреть, пощуриться от бликов, играющих на гранях и изгибах, повертеть в руках, полапать настойчивыми пальцами, упрятать в карман, приложить к носу, к губам. Положить на язык, как кусочек золотого листа от «Рыбака на ходулях» и сожрать, стуча зубами. Сынмин заставлял Минхо светиться. Наслаждение тем, что Сынмин выбрал его, заставляло Минхо светиться, когда он окидывал взглядом толпу журналистов или коллег, где неминуемо кто-то оборачивался на них, даже по прошествии времени. Минхо знает, что, если б сожрал из тайника достаточно, он смог бы светиться всегда. Минхо вваливается в сонную тишину своей квартиры, сбрасывает обувь и скользит сквозь разбавленную уличным светом темноту к мини-бару, пронизанный опустошающей решимостью выжрать ещё вермута. Он добирается до дверцы, растворяясь в тени огромной модернистской стенки, стеклянные вставки раздвижных дверец бликуют, как талая вода. Вермута не оказывается — он кривит губы и тянется к виски, отвлеченно отмечая, что ему не приходится маневрировать в батарее бутылок для того, чтоб вытащить одну — она поредела. Она поредела, а значит пить надо меньше, а значит кровавый водоворот в его груди, истекающий мыслями о Сынмине, придётся глушить как-то иначе, а значит... «Наркотики?» — иронизирует Минхо, ухмыляясь сам себе. Он ползёт с двойным стаканом в сторону ванной, мягко ставя ступни на ламинат. Кухня и коридор проплывают мимо него, будто он сидит в экскурсионной подлодке. Сынмин впервые побывал в этом коридоре, когда Минхо рассказал ему о своём толстом сборнике монографий по балетным «Русским сезонам», переведенном на корейский ограниченным тиражом — Сынмина тот очень заинтересовал, и он, с умиротворяющей непосредственностью богатого человека, предложил Минхо зайти к нему же в гости — посмотреть. Первое, что Минхо помнит о том вечере — это тёплая, жёсткая рука Сынмина на его голой лодыжке, вытянутой к Сынмину на колени. Второе — тошнотворное разочарование, прожегшее его, когда за Сынмином закрылась входная дверь, а в штанах Минхо повис зуд неудовлетворенности. Утонув тогда лицом в подушке после, наверное, часового стояния под душем, он ощутил, как по его глотке резанула тоска: тишина в квартире втекала в его уши холодным сквозняком полной пустоты. Он подтаскивал края одеяла поплотнее к телу в попытке свернуться в кокон. Когда-то в детстве Минхо включил на кабельном ТВ канал Animal Planet в ожидании какого-нибудь сюжета о спасении тощих кошек с обожженных солнцем улиц Лос-Анджелеса, но вместо этого наткнулся на кадры с медленно движущимся подъемником, переносившим с операционного стола огромное, длинноногое лошадиное тело, которое медперсонал в следующем кадре обернул в длинную попону, в ногавки, как из поролона — и поместил в пост-операционную палату, обитую с пола до потолка мягким материалом, чтоб животное не повредило себя, отходя от наркоза. Тишина этой мягкой палаты — то, что Минхо слышал в своей квартире. Сынмин был человеком довольно тихим по натуре, но с ним, с едва уловимым шелестом страниц — обнаружил Минхо, выйдя в кухню налить воды — тишина в его квартире теплела, согретая присутствием другого человека. Глухая, холодно-желтая светодиодная лента, обрамляющая длинное зеркало над раковиной, сосредотачивается вокруг его зрачков двумя вертикальными линиями — Минхо смотрит себе в лицо. Красивое лицо. Капризные, мягкие губы сжаты, глаза, несмотря на потустороннее оформление светом, бледные и усталые, от нижнего века по сторонам носа протянулось по неглубокой полосе бессонного, алкоголического опухания. Он клацает ногтем по гранитной поверхности тумбы — звук резок, но глуховат, щёлкает по ней пальцами — ещё глуше, стучит костяшками долгих три раза — звонко, но недостаточно, прочищает горло — слишком мягко, издаёт хриплое «э» — оно отскакивает от стен и умирает в воздухе, как искра бенгальского огня. Минхо вперивается себе в почерневшие глаза, его ноздри раздуваются, заостряя кончик носа в клюв, он набирает воздуху и зажмуривается, испуская долгий фальцетный визг, дрелью всверливающийся в его собственные уши. Когда он замолкает, широкое пространство ванной заполнено головокружительным звоном, сжирающим пустоту. Уже — не так одиноко. Минхо-я Он втягивает носом воздух, выныривая из теплой пелены. Телефон на махровом коврике у него перед носом режет по глазам ледяным светом, словно магический предмет. Минхо вытягивает из-под себя затекшую руку, отбрасывая ее в сторону, чтоб нытье и дребезжание спали поскорее, переваливается на спину, подхватывает телефон с пола. Холод с кафеля затекает к нему в затылок — голова переместилась с коврика, когда он развернулся из своего клубка. Он моргает, лениво и неохотно сгоняя песок из глаз и болтанку тумана едва-едва наступающей трезвости. «Минхо-я,» — сконфуженно читает его собственный голос у него в голове. «Минхо-я,» — шепчет Сынмин. Все пространство его внутреннего взора мгновенно занимает тепло: Сынмин наклоняется над ним через спинку дивана, из-за его спины греет темно-оранжевый свет, приглушенный стеклом раздвижной перегородки, которая отделяет спальню Сынмина от гостиной. На стекле узор из бороздок, будто оно – стенка изо льда. Минхо порой смотрел на нее, и ему казалось, что это — тающий лед. Бороздки выточены в нем мелкими струйками воды, непрерывно и бесшумно стекающими вниз. Оповещение от Сынмина висит перед его глазами, как волшебный зверек-посланник, ожидающий, когда глупый избранный проморгается и додумается выслушать его. Голова Минхо пуста, в его груди все словно ушло в спячку, посворачивавшись в мягкой кучке, как стайка кошек. Тишина. Минхо прикрывает глаза, медленно и глубоко вдыхая. По его телу плавно протекает волна наслаждения.

Ким Сынмин

Спящий клубок в его груди пошевеливается, но он приглаживает его мягкой ладонью по солнечному сплетению. Ты не спишь Поверх клубка заливает теплом.

Нет

Он буравит взглядом загадочное «。。。» на месте следующего входящего, держа ладонь там же, над клубком, и не готовится ни к чему особенному. Он ожидает внезапно проснуться, здесь же, на полу ванной, во тьме, с горящими с похмелья ступнями, вопреки холодному кафелю. Я хочу тебя Я соскучился Минхо с ног до головы заливает жаром. Он приподнимается и нависает над экраном, тяжко вдыхая ртом, боль от неудачно поставленного локтя отбивает в виски. Его пальцы зависают над клавиатурой — клубок в груди развернулся в одно мгновение и хлещет по его внутренностям словно сотней хвостов.

«Я тоже соскучился»

«Я тоже хочу тебя»

«Приезжай»

«Хочешь я приеду?»

«ооооо, кто-то решил наконец уделить мне внимание))»

«ты бухой?»

«я умоляю выеби меня я с ума схожу без тебя рядом»

«Ким Сынмин?»

Минхо смаргивает, выныривает из потока обратно к пустому окну ввода. Он медленно втягивает воздух носом, расплываясь в ухмылке, и поднимает себя с пола — сначала на колени, затем на четвереньки, после — встает прямо и делает два осторожных шага к выключателю, который неизвестно, в какой момент успел вырубить. Он включает свет и двигает себя к зеркалу, мягко, медленно, чтоб не шататься, ванная перед его глазами залита легким туманом. Минхо расстегивает сорочку до пупка, сдергивает ее вниз, открывает камеру и фокусирует ее в зеркале на оголенном плече, откинув голову, чтоб открыть шею. Сообщение с фото прочитано сразу же. Минхо опирается задницей о столешницу, залипая в тишину чата под звон в своей голове. Пришли еще что-нибудь Он усмехается. Подсаживает себя на столешницу, выпрямляет спину, выгибая поясницу, фокусирует камеру: в кадре его голое плечо, четко очерченные мускулы на спине, тонкая талия, круглая задница, обтянутая брюками и акцентированная поверхностью. Я хочу тебя раздеть «Ну так приезжай.» Внутри Минхо все искрится, его губы растягиваются в улыбке, по шее к ушам поднимается поток радостного, победного нервоза. Он сбрасывает с себя сорочку, разворачиваясь к зеркалу, расстегивает брюки, отгибая края ширинки так, чтоб открыть белье под ней, и хватает пряжку ремня в руку.

Вот так?

Или дальше?

Сообщение зависает непрочитанным, Минхо, вскипая предвкушением, скачет глазами между серой галочкой под ним и «Я хочу тебя», «Я соскучился». «Я хочу тебя раздеть.» — Он сжимает свой член через ткань трусов, раскрывает ладонь, вдавливает ее, прокатываясь по нему серединой, основанием. Живот и поясница взрываются мурашками, добегающими до сосков, напрягшихся от холода. Затем напрягается что-то в его груди. Он моргает на замолчавшую переписку, что-то в нем опускается. По плечам вместо мурашек разлетается рой мух, сжимаясь затем в животе в одну плотную массу стыда. Минхо отрывается от экрана и стреляет глазами по сумеречным стенам ванной, словно если его и не видит Сынмин, то видит кто-то, кто ответил бы, почему тот замолчал. В нем начинает вибрировать то ли предчувствие, то ли паранойя: над ним сейчас будут смеяться. Узнаешь. Ложись спать Вибрация разом растворяется вникуда. Минхо с облегчением опускает лицо в полную ледяной воды раковину и, зажмурившись и сцепив зубы, думает о темных глазах, которые буравили его профиль весь вечер.