Shut Up My Moms Calling

Минхо вынырнул из яркой, темно-алой густоты полотна Ротко, обескураженно моргнув. Неровные, словно дребезжащие края прямоугольников отразили его эмоцию, и в груди Минхо перевернулось смущение, будто он случайно позволил постороннему увидеть сокровенное. «Страсть? Или дурное предзнаменование?» ― подумал Минхо, встретившись глазами с любопытным, улыбающимся взглядом Сынмина. ― Откликается? Минхо кольнуло виной: ему стало боязно не ответить на энтузиазм Сынмина равноценным пылом. ― Дорого, наверное, стоило его сюда привезти. Сынмин гавкнул смешком, запрокинув голову. Вернувшись к Минхо, его взгляд заискрился. Узелок испуга в груди Минхо расплелся, его робкая улыбка ответила блеску глаз Сынмина. Сынмин приобнял его за плечи, разворачивая в захватывающе воздушное пространство галереи. Если б не его твердая рука, Минхо ощутил бы себя таким жалким, словно простор под высокими потолками его вот-вот раздавит. Сынмин держал его как жилистая ветвь дуба, к которой Минхо привалился спиной, отдыхая в дороге посреди леса. Он нахмурился, силясь вспомнить, откуда пришел образ тихой полутьмы, мягкой земли и просветов в листве, но не смог. ― «Мужчина лучше сдохнет, чем столкнется со своими чувствами», да? ― Сынмин повел его по залу прочь от Ротко, толкая оставить пережитый опыт за спиной. ― Это ты сам придумал? ― Это моя коллега сказала. Правда, сама она бытовая алкоголичка. И своего бывшего мужа, с которым они были вместе шесть лет, затерроризировала страхом, что он ее бросит, до такой степени, что он ее реально бросил. Минхо впечатленно цыкнул, качнув головой. ― Но я не думаю, что она была не права. Минхо поднял глаза на умиротворенный профиль Сынмина, высматривая желание поддеть. Сынмин, однако, выглядел искренне спокойным. Отказ Минхо от этой беседы как будто совсем его не задевал, хотя Минхо подспудно чувствовал, что это не продлится долго. Когда Сынмин в первый раз спросил у него о его корнях, они лежали на матрасе в нишевом лав-отеле в Киото, отделанном под подвально-складские помещения. По бронзированным трубам под серым потолком номера поблескивали теплые лампы накаливания. Блеск отражался в искусственно состаренных зеркалах, отскакивая на кожу. Минхо все никак не мог выпутать ноги из страйп-сатиновой простыни, которая посреди меди, бетона и искусственной ржавчины белела, как свежий сугроб. Зато Сынмину его ограниченная подвижность пришлась по вкусу, пока они занимались сексом: его прошлые партнеры так не играли с отдачей контроля, как Минхо. Они прилетели в Японию по отдельности. Минхо ― собрав последние деньги на мастер-класс к французскому спецу, который почти не гастролировал с преподаванием, Сынмин ― на бизнес-встречу в Токио, откуда он, распустив свою команду, запрыгнул в «Синкансен» до Киото. Они выжрали две бутылки сакэ в омакасэ-ресторане. Минхо плавился и плыл, когда Сынмин сдержанно касался его волос, выгадывая уместный момент, когда рука Сынмина оглаживала его плечо или опускалась на мгновение на его бедро. Когда Сынмин оплатил счет, не глядя на терминал. ― Нет у меня корней, ― пробормотал Минхо, прильнув к теплому телу Сынмина, и поцеловал его в макушку, вплетаясь пальцами в волосы в надежде замять тему нежностью. В голосе Сынмина, который уткнулся носом в сгиб его руки, была слышна улыбка. ― Ну как так? ― Считай, что я появился из ниоткуда. Сынмин выпутался из его рук и хмуровато уставился ему в лицо. ― Там какая-то плохая история? Минхо смотрел на его губы. ― Да, лучше всего так сказать. Сынмин прижал сухую, уверенную ладонь к его щеке и огладил, отодвинув с лица волосы. ― Я все равно хотел бы однажды ее услышать, ― прошептал он, и внутри Минхо что-то поджалось, как собачий хвост. Он поднял голову, на мгновение встретившись с Сынмином глазами ― и впился в него поцелуем. Предчувствие Минхо подтвердилось спустя несколько месяцев после столкновения с полотном Ротко. Они встречались, спали, ужинали, разговаривали и делали вид, что ни одного из них не задевают недомолвки, накопившиеся с первого вопроса в Киото, пока в очередной раз в вечерней полутьме Сынмин не попытался спросить у Минхо какую-то мелочь о детстве и не получил ласковый укус «Не скажу» в ответ. Они были пьяны, и «Не скажу» с поразительной легкостью переросло в перепалку. ― Я думал, ты просто не готов был говорить все это время! ― надсадно выпалил Сынмин, стараясь не заорать. ― Я думал, тебе нужно просто привыкнуть ко мне, или что-то... Минхо выдохнул через дрожащие ноздри. ― Я думал, ты хочешь быть со мной таким же искренним, как я с тобой, ― разгоряченно продолжил Сынмин. ― В чем проблема? Ты как будто мне не доверяешь. ― А с чего ты взял, что я не был с тобой искренним? ― прошипел Минхо, упершись обеими руками в кухонную столешницу, будто готовый противостоять урагану. ― Я до сих пор о твоем детстве ничего толком не знаю. А ты можешь, бля, зайти в офис Dispatch и сказать: «Ребята-а», ― тон Сынмина приобрел торгашеский оттенок, ― «у меня для вас есть такой сюжет!». ― Да там на целую документалку хватит. Сынмин осел. Внутри Минхо тоже что-то осело, но он не подал виду. ― Мне не смешно, ― глухо сказал Сынмин. Минхо поджал губы. Они смотрели друг другу в лица, разными словами думая об одном. О том, как в очередной Сынмин пытался приблизиться к нему, а Минхо вальсировал в сторону. И если раньше он делал это аккуратно, то в этот раз он наступил Сынмину на ногу. Минхо и не думал, что ему удастся вечно избегать своей биографии перед Сынмином, но он все же надеялся, что Сынмину понадобится больше времени, чтобы заметить его увиливания от темы. Иногда Минхо начинала сжирать вина за то, что он не делился сокровенным с человеком, который носил его на руках. Тогда он тонул в желании показать Сынмину, как много тот значит, затапливал его сообщениями на разный лад, заставив Сынмина в один раз взять привычку выключать вибрацию перед совещаниями, чтобы не раздражать коллег, в другой захихикать прямо перед подчиненными во время корпоративной попойки, а в третий ― запереться в кабинете, скрывая стояк. Минхо казалось, что эти мелочи, впиваясь в привычный день Сынмина, не дают тому задуматься о большем, что Минхо скрывал, и отчасти это действительно было так. Отчасти постоянное внимание личной дивы привязывало Сынмина все прочнее и прочнее. И чем прочнее привязывался Сынмин, тем сильнее затачивалось острие обиды на скрытность Минхо. Во время перепалки оно ранило Минхо искаженным лицом Сынмина и ледяной болью в его глазах. Сынмин уехал от него глубокой ночью, оставив после себя неубранный стол и смятую постель, пропахшую его телом. Минхо не бежал за ним, но пытался вернуть его к себе, копируя его педантизм: перемыл посуду, отмыл плиту и духовку, допивая вино, сменил белье, утирая слезы, тут же отправил его в стирку и дождался окончания, чтобы в предрассветных сумерках аккуратно развесить все в постирочной. Он выдержал два дня, сгорая все от той же вины, постоянно оттягивая себя за шкирку от телефона, чтобы не беспокоить Сынмина. Мысль о том, чтобы написать ему, ощущалась равносильно разбитию стекла. Он боялся искромсаться сам и боялся, что Сынмин сильнее обозлится от боли своих порезов. Посреди ночи со второго дня на третий Минхо зашел в свою квартиру после репетиции и замер в проходе между кухней и коридором. Кухня вытянулась перед ним темным пеналом: задернутые шторы, истерически чистые поверхности, холодный и пустой обеденный стол. Он не ел дома с того момента, как за Сынмином закрылась входная дверь. Глядя на тусклое пятно уличного света на столешнице, Минхо не мог выдавить из себя и слезы. Он влюбился так сильно, что был согласен сломаться. Сынмин встретил его твердой и ласковой рукой на волосах. Слезы подкатили мгновенно, Минхо обдало стыдом от слабости, но Сынмин лишь прижал его к своему плечу. ― Я ненавижу свою мать, Сынмин-а. Я думаю, это ты уже понял. Глаза Сынмина расширились; в груди Минхо расширилась давящая пустота, в которой он пытался найти угол, чтобы спрятаться от своих собственных слов и от чужого осуждения. Они сидели на бархатистых желтых диванах. Ресторан утопал в глубокой вечерней тишине. Официант, обслуживавший их столик, чутко не совался к ним уже какое-то время. В стаканах теплело бельгийское пиво. ― Я ненавижу свое детство тоже. И это ты понял. Ты знаешь, что я вырос на окраине Гимпо. Сынмин молчал, но его лицо отяжелело приближающимся сочувствием. ― Я сбежал с этой окраины, как только настала пора поступать в университет. Моя мать была против этого, так что я теперь с ней не общаюсь… Минхо помолчал, но затем прибавил с жиденькой улыбкой: ― В детстве я любил рис, но ел его так часто, что перестал чувствовать вкус и вообще возненавидел. Это прошло, но воспоминание осталось. Минхо замолчал, поджав губы, и заметил, что сложил руки на груди, чтобы скрыться от неловкости. Голос Сынмина был тихим и хрупким, когда тот спросил: ― А было хоть что-то, что ты не ненавидел? Минхо просыпается, во второй раз с раннего утра, от ноющей голодом боли в желудке. На его спальню будто опустилось пуховое одеяло: время явно близится к вечеру, свет ушел, оставив после себя пока еще полупрозрачную дымку серых сумерек, в груди и в голове ничего, кроме безжизненного спокойствия и тошноты. Он раскрывает глаза с непривычной легкостью ― сутки накануне он работал на съемках, ни капли в рот ― и смотрит в потолок. В тот вечер разговор был спокоен, Минхо удавалось удерживать себя от взрывной злобы и стыдливых слез. Внимательность и уравновешенность Сынмина его словно исцеляли. Снова вспомнив в какой-то момент о Гимпо, Сынмин заулыбался, неожиданно мечтательно: «Надо же, нас с тобой всю жизнь отделяли, может, час или полтора на машине». Минхо, глядя на его улыбку огромными глазами, почувствовал, что они перешли на новый уровень. Он встает из постели, в мышцах привычное после долгой работы ощущение, будто все размякло, но дышится ему так легко, что Минхо сначала замирает на ковре, нахмурившись. Выискивает внутри себя место, откуда что-то вырезали, пока он спал, место, где теперь пустота впускает в него воздух. От поиска лишь сильнее накатывает тошнота. Когда он добирается до кухни, посвежевший после душа, он включает рисоварку и, сам того не замечая, делает рис таким, что по пути в танцевальную студию, он едва видит дорогу, захваченный сочным и солоноватым привкусом во рту, который не выполоскал даже зеленый чай. Инди-постановка, в которую он позволил себя затащить, складывается в разы удачнее, чем авангардистский спектакль, который его основная труппа выхаживает уже шестой месяц. В зале над комбини, подсвеченном неоновыми лентами, Минхо встречают пять человек: трое женщин и двое мужчин, одетых в хип-хопной манере, которая кажется ему успокаивающей после леггинсов и боди. Одна из женщин, Джию, пряча под шапкой отросшие корни длинных осветленных волос, приветствует его первой, широко улыбается и машет ладонью с прямоугольными пиками нарощенных ногтей. Она же была первым человеком из команды, с которым он познакомился. Ее миссия идейной вдохновительницы, которая поддерживает не слишком уверенного в себе молодого хореографа, привела ее в личные сообщения Минхо в Инстаграме*. По ее словам, вся группа уговаривала ее не позориться, зовя к себе гораздо более успешного исполнителя, чем каждый из них. Минхо был пьян и добр, когда отвечал на ее первое сообщение, а затем трезв и полон отвращения, смешанного с угрызениями совести, когда перед поездкой на репетицию в другой конец Сеула прочитал предупреждение, что на аренду зала все скидываются вместе, но так как предупреждение запоздалое, он может «проигнорировать его». Тем не менее, первая репетиция выпадала на день, когда у него не осталось планов (они с Сынмином должны были лететь на Бали, Сынмин не отменил билеты, но Минхо не хватило наглости полететь без него), поэтому Минхо вытащил себя из квартиры, чтобы избавиться от ощущения, что он стухает. Оказаться в этом зале было похоже на холодную ванну. Никто не поднимал свежую тему его с Сынмином расставания, никто не лез в дела его труппы ― его приняли со словом «сонбэнним» и возгласами «Не думали, что вы правда придете!». Вполуха слушая разговоры о деньгах ― не хватает, надо искать вторую работу, надо брать больше подтанца, надо экономить, надо идти по специальности ― Минхо думал о своей любимой квартире, о своих премиум-такси, о патронах театра, от которых несло благополучием, о бесшумных движениях горничной Сынмина. Думал, как ему повезло подняться и оставить позади бесконечные потные часы работы в кухнях, фоновое дребезжание тревоги и стоящую перед глазами цифру на счете, которая не уменьшается только тогда, когда он днями не выходит на улицу. Оставалось только все это не просрать. Становясь во второй ряд на разминку, Минхо знает, что ему давно уже до этого всего пара шагов. Но парадокс его пребывания в этом сыроватом зале с неровно окрашенными стенами заключается в том, что ужас от близости потерь его отпускает. Постановка ― трехминутное переложение фрагмента из «Сказания о Чхунхян», для которого друг-диджей собрал неровный, но затягивающий трек со включениями из пансори. Прочитав это впервые в сообщении от Джию, Минхо скривился: он отвык от духа наивного экспериментаторства, когда во главе нет ничего, кроме желания сделать и неумения ограничивать свою фантазию. Грациозным принципам его основной работы, замирающим в башнях из смыслов и спиралях формулировок из кураторских текстов, здесь было не место. Танец хотели показать на ежегодном фестивале в Намвоне: в новом году организаторы решили устроить конкурс на самое интересное переосмысление ключевых сцен романа. Джию, в которой сентиментальность сочеталась с вечными бравыми улыбками, надоумила хореографа, Дэсона, ставить «Песню в заточении», где несчастная Чхунхян рыдает в темнице, словно бы и не надеясь снова увидеть белый свет. «Смотрите, по сути, мы здесь все как бы перевоплощаемся в нее,» ― объясняла Джию. ― «Мы отыгрываем свое отчаяние, чтобы показать ее отчаяние. Мы тоже заперты в каких-то похожих несправедливостях в жизни, поэтому мы можем показать переживания Чхунхян.» После первой репетиции Минхо от досады колотил кулаками по рулю, едва отъехав от зала, посреди темного, спящего района: не смог проигнорировать символизм ситуации. «От тоски по милому огонь загорается в груди, а вздохи-ветры раздувают горящее пламя, и я умираю без всякой надежды.»** ― перечитывая эпизод в романе, чтобы освежить память, он едва не сжимался от чувства вины из-за беспощадной пропасти между собой и главной героиней. Благодетельная и верная жена, воспетый в поэзии жертвенный архетип, непорочная искренность, любовь до гроба. Минхо уже не был уверен, что в нем осталась хотя бы способность к последней. После репетиции он возвращается домой в сравнительно приподнятом настроении, но склизкое ощущение легкости так никуда и не уходит. Минхо падает на диван в гостиной и открывает «Какаоток». Лабрадор на аватарке Сынмина подсвечен: опубликована история. Минхо делает глубокий вдох и поджимает губы. Ему хочется мгновенного появления функции анонимного просмотра, но и у Сынмина на личном аккаунте не так много контактов, чтобы он не понял, кто этот один идиот, который попытался зашифроваться. Колени Сынмина в офисных брюках, вытянутый носок туфли на фоне темного пола, рядом ― мужские руки с торчащими из рукавов пиджака белыми манжетами и жирным серебром дорогих часов под ними. Свет приглушенный: сидят в каком-то заведении. Минхо сцепляет зубы и таращится в экран, забыв вдохнуть, потому что глотку заблокировало бешенство. «Какого хуя?» Уже на середине мысли «Какао» сворачивается и открывается экран последних вызовов. Спам и рабочие номера пролетают у него перед глазами сплошной массой, контакт Хенджина, который звонил ему, потому что забыл номер квартиры, выскакивает на него обвинительно, но Минхо толкает список дальше. «Ким Сынмин.» Исходящий вызов раз… Исходящий вызов два… Исходящий вызов три… ― Я знаю, что ты это специально, мудила, возьми трубку, ― шипит Минхо, глядя в неподвижный экран под ровные гудки. Если бы Сынмин регулярно делился в соцсетях мелочами из своей жизни, Минхо может и остановился бы, чтоб подумать, не друг ли на фото, или коллега, или какой-то троюродный брат из тех, что еще не смотрят на Сынмина косо по вине Минхо, но Сынмин не склонен публиковать такие аккуратные клочки, чтоб его немногочисленные неофициальные контакты знали, что у него что-то происходит. Его единственный официальный Инстаграм* обновляется деловыми новостями всего пару раз в месяц, когда об этом вспоминает его ассистентка. Его СММ-менеджерша, которая попыталась создать ему более типичное для молодежи онлайн-присутствие, давно уволилась, потому что они оба поняли, что наследник медиакомпании не сможет быть интересным народу блогером. Не с характером Сынмина, который не пытался быть «рилейтабл» и не хотел отказываться от того факта, что любит свою богатую жизнь. Поэтому каждый пост или сторис от Сынмина были адресованы кому-то. Скрытыми сообщениями он показывал, что с ним все отлично, когда СМИ распускали слухи, обозначал свою принадлежность к закрытым для обывателей местам, напоминал менее успешным знакомым, что он стоит большего, чем хочет внушить их зависть. Этой историей он говорил: «Я нашел кого-то лучше тебя, Минхо». На 11-м вызове Минхо, пыхтя от гнева, на полном ходу врезался в стену тишины. Его заблокировали. Сынмин сползает по своему креслу Eames. Он ненавидит сидеть в темноте, поэтому за его спиной горит торшер на максимальной яркости. Он заблокировал Минхо час назад и тяжело вздыхает, глядя на пропущенные вызовы, которые рука на поднялась смахнуть с экрана оповещений. Добившись нужного эффекта фотографией рук своего бывшего одноклассника, который предложил ему встретиться, прилетев навестить Корею из Канады, Сынмин чувствует только отвращение и нежелание продолжать странную, неискреннюю игру. От деревянного дна оттоманки в комплекте к креслу до сих отходит тоненькая полоска щепы: сидя в ногах у Минхо, он однажды слишком мощно открыл об нее пиво.