Обитель зла — Интерференция

Пенамстан, 2002 год.

      Милдред проснулась задолго до рассвета.       За окнами госпиталя висела густая, как смола, ноябрьская ночь. Лишь редкие прожекторы на территории базы выхватывали из темноты мокрый бетон, ржавую колючую проволоку и лужи, в которых плавали окурки, обрывки упаковок от медикаментов и использованные бинты.       В палате стоял тяжёлый сладковато-гнилостный запах — смесь засохшей крови, мочи, дезинфицирующих средств, пота и немытых тел. За недели, проведённые здесь, Милдред почти перестала его замечать. Нос привык. Но иногда, особенно ночью, вонь возвращалась новой волной и оседала где-то под рёбрами, вызывая короткий приступ тошноты.       Она сбросила тонкое одеяло и опустила ноги на пол. Холодный линолеум неприятно обжёг босые ступни. Голова больше не кружилась, мышцы почти перестали ныть после долгих недель неподвижности, однако глубоко внутри по-прежнему жил холод. Не тот, который можно было объяснить сквозняком или низкой температурой в помещении. Он словно поселился под кожей, въелся в кости и теперь сопровождал каждое движение.       Милдред медленно пошла между рядами коек.       Госпиталь никогда не спал. Даже сейчас, в самый глухой предрассветный час, он продолжал кашлять, стонать, бредить и жить собственной больной жизнью. Где-то звякнул металлический поднос. За одной из ширм послышался влажный кашель, за которым последовала короткая ругань медика. Кто-то тихо плакал во сне.       Первые ряды занимали обычные раненые. Перевязанные культи, загипсованные ноги, лица, изуродованные осколками и ожогами. У одного из пациентов из-под бинтов на голове медленно сочилась мутная жёлто-бурая жидкость, оставляя влажный след на подушке. Другой лежал с открытыми глазами и монотонно матерился себе под нос, не отрывая взгляда от потолка. Здесь пахло гноем, грязным бельём и человеческим отчаянием.       Дальше начиналось другое.       Мужчина лет сорока сидел на краю койки и размеренно раскачивался вперёд-назад. Больничная рубаха задралась до живота, а грязные пальцы безостановочно скользили по ткани. Его губы едва заметно шевелились.       — Не открывать дверь… Не открывать дверь… Не открывать…       Он произносил эти слова спокойно, почти буднично, словно напоминал самому себе что-то важное.       На соседней койке молодой солдат смотрел в пустоту перед собой.       — Да, сэр… Понял, сэр… Нет, сэр, я не буду… — послушно отвечал он невидимому собеседнику.       Через несколько секунд разговор обрывался, чтобы затем начаться снова.       Чем дальше шла Милдред, тем сильнее внутри нарастало знакомое напряжение. Последний ряд был отделён от остальных тяжёлыми металлическими перегородками. Возле некоторых коек дежурили вооружённые солдаты. Один из них — совсем ещё мальчишка — смотрел себе под ноги и старательно избегал взглядом ближайших пациентов.       Мужчина на первой кровати был крепко зафиксирован широкими кожаными ремнями. Его лицо оставалось удивительно спокойным. Он медленно поднимал руку настолько, насколько позволяла фиксация, а затем так же опускал её обратно снова и снова. На запястье у него уже успела образоваться кровавая мозоль от постоянного трения о ремень, но мужчина, казалось, этого даже не замечал.       На соседней койке женщина неторопливо поворачивала голову вправо, затем влево. Вправо. Влево. Её глаза были широко раскрыты, а зрачки расширены настолько, что почти скрывали радужку. Из уголка рта тянулась тонкая нить слюны. Свободная рука продолжала повторять одно и то же механическое движение, лишённое всякого смысла.       Никто из них не кричал, не буйствовал, не пытался вырваться — именно это было страшнее всего.       Они не выглядели чудовищами — они выглядели людьми, внутри которых что-то необратимо разрушилось. От прежней личности остались лишь отдельные привычки, зацикленные движения и обрывки мыслей, продолжающие существовать по инерции.       Милдред отвела взгляд от женщины на соседней койке и не спеша пошла дальше. Чем дальше она отходила от последнего ряда пациентов, тем тише становилось вокруг.       В дальнем углу отделения располагались несколько старых умывальников. Над ними висели мутные зеркала, покрытые мелкими пятнами и разводами от воды. Возле одной из раковин стояла санитарка. Подвернув рукава выцветшего халата, она сосредоточенно оттирала металлический таз от засохших бурых пятен. Работа явно была ей привычна. Женщина действовала быстро, почти машинально, не обращая внимания ни на запахи, ни на грязь вокруг.       Заметив Милдред, санитарка замерла лишь на мгновение. Её взгляд скользнул по лицу девушки, задержался на глазах и почти сразу ушёл в сторону. Не сказав ни слова, женщина сполоснула таз под струёй воды, поставила его на тележку и сделала шаг назад, освобождая место у раковины. В этом движении не было ни грубости, ни открытой неприязни. Оно выглядело слишком осторожным, слишком выверенным, будто санитарка старалась сохранить между ними определённую дистанцию.       — Доброе утро, — произнесла Милдред, открывая кран. Ледяная вода коснулась её пальцев, и она машинально сжала ладони, пытаясь уловить хоть какое-то ощущение тепла.       — Утро, — коротко ответила женщина. Голос её прозвучал ровно и устало. Она поправила край халата и отвела взгляд, словно разговор на этом был закончен.       Несколько секунд они стояли в тишине. Санитарка переставляла инструменты на тележке, а Милдред смотрела на тонкую струю воды, исчезающую в потемневшем сливе.       — Вам лучше вернуться в постель, — наконец сказала женщина, берясь за ручку тележки. На этот раз в её голосе прозвучало что-то похожее на напряжение.       — Почему? — Милдред повернула голову в её сторону. Вопрос прозвучал спокойно, без вызова, как если бы она действительно не понимала причины.       Санитарка пожала плечами и на мгновение поджала губы.       — Потому что люди начинают нервничать, когда видят вас.       Милдред нахмурилась. Она обернулась через плечо, посмотрев на ряды коек за своей спиной.       — Я никому не мешаю.       Женщина подняла на неё взгляд. На этот раз она не отвела глаза сразу. Несколько секунд молча рассматривала её лицо.       — Может быть, — тихо произнесла она, крепче сжимая ручку тележки. — Только большинство из них тоже когда-то никому не мешали.       Сказав это, санитарка отвернулась и медленно покатила тележку прочь по коридору между койками. Скрип её колёс ещё несколько секунд слышался в полумраке палаты, после чего растворился среди кашля, бормотания и приглушённых голосов пациентов. Милдред осталась одна перед мутным зеркалом, в котором уже начинал проступать её собственный силуэт.       Милдред ещё несколько секунд смотрела вслед санитарке, пока та не растворилась среди рядов коек и металлических перегородок. Затем вновь повернулась к зеркалу.       Отражение проступало сквозь мутные разводы на стекле неохотно, словно его скрывала тонкая грязная плёнка.       Она наклонилась чуть ближе: лицо выглядело осунувшимся. За последние недели скулы стали заметнее, а под глазами залегли тёмные тени. Кожа приобрела болезненный сероватый оттенок, который не могли скрыть даже тусклые лампы под потолком.       Милдред провела пальцами по щеке. Кожа была холодной. Не прохладной после сна и не остывшей от сквозняка — холодной настолько, будто принадлежала человеку, пролежавшему несколько часов в морге.       Врачи давно перестали скрывать своё беспокойство. Они измеряли её температуру по несколько раз в день, меняли термометры, сверяли результаты, спорили между собой, но цифры оставались неизменными. Организм продолжал работать, сердце билось ровно, анализы не показывали критических отклонений, однако температура тела упорно оставалась ниже нормы. Никто не понимал почему.       Её взгляд медленно поднялся выше и остановился на глазах. Именно их замечали все, кто встречался с ней впервые. Красноватая кайма вокруг светло-серой радужки не бросалась в глаза сразу, но стоило присмотреться — и не заметить её уже становилось невозможно. Несколько недель назад она была почти незаметной. Теперь стала чуть ярче. Совсем немного. Настолько, что изменения могла уловить только сама Милдред.       Она долго всматривалась в собственное отражение, будто пыталась найти новые признаки болезни. Дрожь. Судорожные подёргивания мышц. Пустоту во взгляде. Хоть что-нибудь. Но ничего не находила.       За её спиной сидели люди, которые забывали собственные имена, разговаривали с несуществующими собеседниками и часами повторяли одни и те же бессмысленные движения. Некоторые уже не могли связать два слова. Некоторые не узнавали родственников. Некоторые переставали понимать, где находятся. Вирус пожирал их медленно, шаг за шагом стирая всё, что делало их людьми.       Милдред же по-прежнему помнила всё. Каждую дату, каждый отчёт, каждое лицо и каждый разговор, который когда-либо считала важным. Её память оставалась нетронутой. Разум работал так же чётко, как раньше. Возможно, именно поэтому окружающие смотрели на неё с таким страхом. Не потому, что она была похожа на заражённых. А потому, что была слишком непохожа на них.       В следующую секунду что-то вспыхнуло в памяти. Так резко, что Милдред невольно замерла. Красный мигающий свет. Оглушительный вой аварийной сирены. Люди бегут по коридору. Кто-то кричит её имя. Тяжёлые двери гермозатвора начинают закрываться. Мужчина в защитном костюме с залитым кровью визором пытается что-то сказать, но слов не слышно из-за сигнала тревоги. Затем ещё одна вспышка. Белый свет. Чужая рука, вцепившаяся в рукав её формы. И ощущение чего-то тёплого, растекающегося по шее.       Картина оборвалась так же внезапно, как появилась.       Желудок скрутило мгновенно и резко. Милдред судорожно схватилась за край раковины. Перед глазами на секунду потемнело. Горло сжалось от подступившей тошноты. Она согнулась над умывальником, тяжело втянув воздух через нос, но рвотный позыв уже было невозможно остановить. Из горла вырвался болезненный спазм. В раковину плеснуло содержимое желудка и горькая желчь. Затем ещё немного. И ещё. Больше в желудке ничего не осталось.       Милдред стояла, упираясь обеими руками в холодный металл, пока приступ медленно не начал отпускать.       По виску скатилась капля холодного пота. Дыхание постепенно выровнялось, однако неприятное ощущение внутри никуда не исчезло. Словно вместе с воспоминанием из глубины сознания поднялось что-то ещё, чему её разум пока не мог подобрать объяснения.       Когда остатки тошноты наконец отступили, Милдред открыла кран и несколько раз прополоскала рот холодной водой. Горечь желчи постепенно исчезла, хотя неприятный привкус всё ещё оставался где-то на корне языка. Она умылась, провела влажной ладонью по лицу и ещё несколько секунд стояла над раковиной, глядя в тёмный слив.       Воспоминание исчезло. Как всегда. Стоило ему появиться, как оно тут же рассыпалось на отдельные бессвязные образы, не позволяя собрать цельную картину произошедшего. Милдред уже начала подозревать, что дело не только в памяти. Каждый раз после подобных вспышек её накрывала одна и та же реакция — тошнота, слабость, ощущение тяжести где-то под рёбрами. Словно организм сопротивлялся попыткам вспомнить то, что произошло в день заражения.       Она медленно направилась обратно к своей койке. Госпиталь постепенно просыпался. В дальнем конце палаты кто-то снова закашлялся. Медсестра провезла между рядами тележку с лекарствами. Один из пациентов что-то невнятно бормотал себе под нос, не отрывая взгляда от потолка.       Свою койку Милдред заметила ещё издалека. Возле неё собрались несколько человек. Трое врачей в белых халатах стояли полукругом, а напротив них находился старшина в тёмной полевой форме. Даже на расстоянии было заметно, что разговор идёт напряжённый. Один из врачей держал в руках толстую папку с документами и говорил заметно громче остальных.       — Мы не можем рекомендовать выписку при таких обстоятельствах. — Мужчина раздражённо перелистнул несколько страниц и посмотрел прямо на старшину. — Она остаётся носителем вируса. Это подтверждают все анализы.       Старшина выслушал его без видимых эмоций. Его лицо оставалось спокойным и неподвижным.       — Я ознакомлен с отчётом.       — Тогда вы должны понимать, что это значит. — Врач повысил голос. — За шесть недель мы получили больше вопросов, чем ответов. Мы не понимаем механизм стабилизации. Не понимаем, почему деградация личности остановилась. Не понимаем, что произойдёт через неделю или через месяц.       Стоявший рядом седовласый доктор устало потёр переносицу и тяжело вздохнул.       — Если бы речь шла о любом другом пациенте, его бы не выпустили даже за пределы отделения.       Старшина перевёл взгляд с одного врача на другого.       — Ваше мнение внесено в отчёт.       — Наше мнение проигнорировали. — В голосе седого врача впервые прозвучало раздражение. — Давайте называть вещи своими именами.       На несколько секунд между ними повисла тишина. Было слышно лишь далёкое бормотание пациентов и тихий скрип колёс медсестринской тележки.       — Решение принято командованием. — Старшина произнёс это ровным голосом человека, который повторяет одну и ту же фразу уже не первый раз. — Я прибыл не для обсуждения этого решения.       Мужчина с папкой коротко усмехнулся.       — Конечно.       В этой усмешке не было ни веселья, ни уважения.       — И кто будет отвечать, если состояние начнёт ухудшаться?       Старшина посмотрел на него долгим взглядом.       — Не мы, — Ответ прозвучал настолько спокойно, что на мгновение стало ещё неприятнее.       Именно в этот момент врачи заметили приближающуюся Милдред. Разговор оборвался сам собой. Один из докторов сразу отвёл взгляд. Другой поджал губы и захлопнул папку. Лишь старшина спокойно дождался, пока девушка подойдёт ближе.       Несколько секунд он молча рассматривал её. Не как пациента. Не как больного человека. Скорее как военнослужащего, состояние которого необходимо оценить перед выполнением приказа.       — Младший лейтенант Миллиган.       Милдред машинально выпрямилась.       — Сэр.       Старшина слегка кивнул, словно ожидал именно такой реакции.       — Согласно распоряжению штаба, ваше пребывание в госпитале завершено.       Он забрал папку из рук врача и протянул её Милдред. Мужчина отдал документы неохотно и заметно сильнее сжал челюсть.       — С сегодняшнего дня вы считаетесь годной к дальнейшей службе в ограниченном статусе.       Милдред взяла папку и открыла первую страницу. Её фамилия. Несколько подписей. Печати. Номер приказа.       — Меня выписывают?       Она подняла взгляд на старшину.       — Да.       Ответ был коротким. Один из врачей тихо фыркнул и отвернулся к окну. Милдред несколько секунд изучала документы.       — По какой причине?       Старшина выдержал паузу.       — Причина в приказе.       — Это не причина.       Впервые за весь разговор в его взгляде мелькнуло что-то похожее на усталость.       — Тогда это всё, что мне известно.       Милдред закрыла папку.       — Куда меня направляют?       После вопроса врачи переглянулись. Судя по выражениям их лиц, они уже задавали его раньше и получили тот же ответ. Старшина медленно выдохнул и посмотрел куда-то поверх её плеча.       — Хороший вопрос, младший лейтенант.