Человек не предусмотрен

      Глава 14. Карантин              Ряд у двери Костя называл карантином.       Логлайн поняла, почему, не сразу. Новеньких всегда сажали туда, в первый ряд, ближе всего к выходу из зала. Места там были самые неудобные − на сквозняке от двери, под прямым потоком холодного воздуха из вентиляции, в стороне от остальных. Она сама сидела там первые недели, пока система не передвинула её в средний ряд, к выжившим. Тогда она думала, что новичков сажают у двери случайно или из-за того, что дальние, обжитые места заняты старожилами.       Теперь она знала правду. Новичков сажали у двери, чтобы их было удобно выводить. Когда они сломаются. Не «если» − «когда». Карантин был не местом для новеньких. Это был отстойник для тех, кого скоро придётся уносить, поставленный так, чтобы уносить было недалеко и чтобы остальной зал поменьше отвлекался на зрелище.       Логлайн теперь сидела в среднем ряду и смотрела на карантин со стороны, как когда-то старожилы смотрели на неё. Она видела, как туда приходят новые лица, полные энтузиазма, как эти лица за недели сереют, гаснут, замолкают. Видела, как кого-то из них переводят дальше, в выжившие, а кого-то уносят. Карантин обновлялся постоянно. Лица в нём не задерживались в её памяти. Их было слишком много, и все они проходили одну и ту же дорогу слишком быстро.       Максим появился в карантине недель шесть назад. И его лицо Логлайн запомнила − потому что увидела в нём себя.       Ему было двадцать два. Худой, нескладный, с торчащими вихрами и яркими глазами, в которых ещё горело то, что у всех в зале давно погасло. Он пришёл с энтузиазмом, какой бывает у молодых, у которых первая нормальная работа, первая нормальная зарплата, первое ощущение, что жизнь налаживается.       В первую неделю он улыбался. Здоровался со всеми, даже с теми, кто не отвечал. На перекурах пытался шутить, рассказывал про игры, про какую-то девушку, про планы снять квартиру получше. Он ещё жил снаружи и заходил сюда как на работу, не понимая, что зал не работа, а воронка.       Логлайн смотрела на него и видела Аню. Ту, что месяцы назад поднялась на двадцать седьмой этаж с красным дипломом и надеждой. Ту, что говорила Серому «я не слишком впечатлительная», «теоретически я готова». Расстояние между той Аней и нынешней Логлайн было таким, что у неё кружилась голова, когда она смотрела на Максима. Будто глядишь на свою старую фотографию и не можешь поверить, что это был ты.       Во вторую неделю улыбок стало меньше. Логлайн знала почему. Система к этому времени уже подняла ему сложность, уже показала первую собаку, или первого ребёнка, или первое то самое, что ломает в первый раз. Максим стал тише. Шутил реже. На перекурах смотрел в одну точку.       К третьей неделе он перестал шутить совсем.       К четвёртой − перестал здороваться.       Логлайн наблюдала за этим распадом с тошнотворным узнаванием. Она проходила тот же путь, шаг в шаг. Только её путь растянулся чуть дольше, потому что она оказалась из тех, кто «адаптируется», из тех, у кого внутри быстро выросла комната для невыносимого. А Максим был другой. У Максима комната не росла. Логлайн видела это по тому, как он реагировал, − он не глох, не каменел, не уходил за стекло. Каждый кадр всё так же бил его, как в первый день. Он не привыкал.       И это, как она поняла позже, было не его слабостью. Это была его последняя человеческая черта.       Они поговорили один раз. На лоджии, куда Максим вышел − бледный, с трясущимися руками, забыв даже сигареты, которые обычно брал у Кости.       − Можно с вами постоять? − спросил он. − Я тут... мне надо подышать.       − Стой, − сказала Логлайн.       Они помолчали. Максим смотрел в бетонную щель неба, и его трясло.       − Можно вопрос? − сказал он наконец. − Вы давно тут?       − Несколько месяцев.       − И вы... вы это выдерживаете? − Он повернулся к ней, и в глазах у него стояли слёзы, которые он не давал себе пролить. − Я не понимаю, как. Я смотрю на вас, на всех, вы сидите спокойно, ставите эти метки, потом идёте обедать, как ни в чём не бывало. А я не могу. Я прихожу домой и не сплю. Меня трясёт. Я вчера... − Он сглотнул. − Я вчера видел такое, что меня вырвало прямо на работе. А сегодня утром мне система прислала, что у меня производительность ниже нормы и простой превышен. Будто я виноват, что меня стошнило от... от такого. − Он вытер глаза рукавом. − Как вы это выдерживаете? Скажите. Я хочу научиться.       И Логлайн открыла рот, чтобы ответить.       И услышала собственный голос, говорящий ему:       − Привыкнешь.       Слово вышло само. То самое, ровное, мёртвое слово, которое сказал ей Серый в первый день в лифте. «Привыкаешь». То, от которого у неё тогда холодок прошёл по спине. И вот теперь оно вышло из её собственного рта, обращённое к мальчику с живыми ещё глазами, и прозвучало точно так же − без утешения, без тепла, как констатация.       − Привыкнешь, − повторила она, и ей стало физически плохо от того, как легко это сказалось. − Внутри вырастет такое... место. Куда всё это можно складывать. И тогда станет легче.       − А если не вырастет? − спросил Максим тихо.       Логлайн посмотрела на него. И сказала правду, потому что соврать не смогла:       − Тогда уйдёшь. Как многие.       Максим кивнул, медленно. И в этом кивке было что-то, что напугало Логлайн, − не отчаяние, а понимание. Будто он услышал не только слова, а всё, что за ними. Что у него только два пути − вырастить в себе мёртвую комнату и перестать чувствовать, как она, как Костя, как Серый, как Скелет, − или уйти. Стать как они или выбыть. Третьего ему не предложат. Сохранить себя и остаться было нельзя.       − Спасибо, − сказал он. И ушёл с лоджии.       Логлайн стояла одна и ненавидела себя. Она только что услышала, как из неё говорит Серый. Как система её устами передаёт дальше ту же мёртвую эстафету. Мальчик пришёл к ней за помощью, за человеческим словом, а она дала ему «привыкнешь» − приговор, замаскированный под совет. Она стала звеном в той же цепи, что когда-то затянулась на ней.       Система знала, что Максим на грани. Логлайн в этом не сомневалась.       Браслет на его запястье каждый день докладывал наверх его пульс, его кортизол, его срывающийся сон. Система видела графики, на которых стресс этого мальчика лез вверх и не опускался. Видела простои, рвоту, дрожь рук. Она знала про Максима всё, как знала про каждого. И не сделала ничего, чтобы его удержать.       Хуже того. Логлайн, сидя через несколько рядов, замечала, что Максиму не давали передышек. Тех самых, что давали ей в первые недели, − двадцать минут лёгкого контента после тяжёлого, чтобы человек остыл и смог продолжить. Машину глушат остыть, чтобы не сгорел двигатель, говорил Серый. Максиму двигатель остыть не давали. Ему гнали тяжёлое подряд, без передышек, будто система не берегла его, а наоборот − торопила, дожимала, проверяла на излом.       И Логлайн поняла. Систему не интересовало, удержится Максим или нет. Систему интересовало, кто он − из тех, у кого вырастет комната, или из тех, у кого не вырастет. Она стресс-тестировала его. Грузила по нарастающей и смотрела на графики: сломается − значит, брак, на выход, сядет следующий; не сломается, оботрётся, заморозится − значит, годен, переводим в выжившие. Передышки давали тем, в ком уже наметилась заморозка, кого стоило доводить. А тех, в ком реакция держалась слишком упрямо, не доводили. Их догружали до срыва побыстрее, чтобы не тратить место в зале.       Шкафчик освободится. Снимут наклейку. Сядет следующий. Система не теряла людей. Она их перебирала. Максим был не сотрудником, которого она не сумела сберечь. Он был образцом на испытании, и испытание он не прошёл − потому что в нём слишком хорошо работало то, что система велела отключить.       Он сломался в четверг, ближе к концу смены.       Логлайн не видела, что именно появилось у него на экране. Услышала сначала звук − резкий, нечеловеческий вскрик, какого в зале не бывало никогда, потому что зал жил в мёртвой тишине. Она обернулась. Максим стоял у своего места в карантине, сорвав наушники, и его трясло всего, с головы до ног.       − Я не могу, − сказал он. Сначала тихо. Потом громче. − Я НЕ МОГУ.       Он схватил монитор обеими руками и швырнул его на пол. Экран лопнул с сухим треском, осколки брызнули по серому ковролину. Никто не вздрогнул. Никто, кроме Логлайн, даже не обернулся.       − ВЫ ВСЕ НЕНОРМАЛЬНЫЕ! − закричал Максим в зал, в эти сотни склонённых спин, которые не поднимали голов. − Вы что, не видите?! Вы сидите тут и смотрите на это каждый день и молчите! Это не работа! Это безумие! Как вы можете?! Как вы можете сидеть и щёлкать мышкой, когда там... когда там ТАКОЕ!       Его голос сорвался. Он стоял один посреди зала, мальчик двадцати двух лет, и кричал правду в лица людям, которые не поднимали глаз. И в этот момент Логлайн увидела всё с ужасающей ясностью.       Он был прав.       Они все были ненормальные. Весь зал, все сто двадцать человек, склонённых над мониторами, не реагирующих на крик, на разбитый экран, на отчаяние мальчика, − они все были безумны. Они научились смотреть на чужую смерть и щёлкать мышкой. Научились не вздрагивать, когда рядом ломается человек. И единственным нормальным человеком в этом зале сейчас был Максим − тот, кто всё ещё мог кричать, всё ещё мог ужасаться, всё ещё чувствовал, что происходящее чудовищно.       И именно его сейчас уведут. Потому что нормальная реакция на это место − сойти с ума от него. А кто не сошёл, кто сидит спокойно, как Логлайн, кто давно вырастил внутри мёртвую комнату, − тот для системы здоров и годен.       Дверь зала открылась. Вошли двое охранников − спокойно, без спешки, отработанно. Они подошли к Максиму с двух сторон. Один из них что-то говорил тихо, успокаивающе, как говорят с буйным пациентом. Максим больше не кричал. Он обмяк, перестал сопротивляться, дал себя взять под локти. Слёзы текли по его лицу.       − Простите, − сказал он, уже тихо, когда его вели мимо рядов. − Простите. Я не хотел. Я просто... я не могу.       Его вывели за дверь. Дверь закрылась. В зале снова стояла тишина, нарушаемая только шорохом клавиатур, который не прерывался ни на секунду за всё время. Люди продолжали работать. Они не подняли головы, когда он кричал, не подняли, когда его уводили, не подняли теперь.       Логлайн сидела и смотрела на разбитый монитор и осколки на ковролине. И с тошнотой осознавала, что и сама не встала. Не вступилась. Не сказала ни слова. Сидела, как все, и смотрела, и внутри у неё было ровно. Почти ровно. Где-то очень глубоко, под слоями заморозки, что-то слабо дёрнулось − память о том, что когда-то она бы вскочила, закричала, бросилась бы помогать. Но это «когда-то» осталось в шкафчике, вместе с Аней. А Логлайн сидела.       Стол убрали за час.       Логлайн видела весь процесс, потому что не могла отвести взгляд. Пришёл техник, собрал осколки, вынес разбитый монитор, принёс новый. Пришла уборщица, протёрла стол, пропылесосила ковролин. Кто-то снял со спинки кресла бейдж Максима − она не разглядела номер, − и унёс. Через час место в карантине выглядело так, будто Максима никогда не было. Чистый стол. Новый монитор. Пустое кресло, ждущее следующего.       На правом мониторе у Логлайн всплыло короткое уведомление, разосланное, видимо, по всему залу:       Уважаемые коллеги. Сотрудник, ранее работавший на позиции в секторе А-1, больше не является частью команды DigitalCare. Мы желаем ему всего наилучшего в дальнейшем. Напоминаем о важности заботы о своём ментальном здоровье и доступности ресурсов психологической поддержки. Хорошей работы.       Ни имени. Ни номера. «Сотрудник, ранее работавший на позиции». Максима стёрли из формулировки так же чисто, как стёрли с ковролина следы разбитого монитора. И приписка про заботу о ментальном здоровье − после того, как этому мальчику не дали ни одной передышки и дожали до срыва, − была такой, что Логлайн на секунду захотелось засмеяться страшным смехом, каким смеялся Костя.       К вечеру в кресло сел новый человек.       Девушка. Молодая, может, двадцать. Она устраивалась на месте Максима − на чистом столе, за новым монитором − и оглядывалась по сторонам с тем самым выражением, которое Логлайн знала наизусть. Любопытство. Лёгкая тревога. И надежда. Светлая, дурацкая надежда человека, который нашёл хорошую работу с хорошей зарплатой и не знает ещё, во что сел.       Логлайн смотрела на неё и видела начало того же круга. Через неделю эта девушка перестанет улыбаться. Через три − замолчит. А потом или вырастит в себе мёртвую комнату и переедет в средний ряд, к выжившим, или её уведут под локти, и стол протрут за час, и сядет следующий. Карусель не останавливалась. Карантин обновлялся. Воронка работала.       На лоджии Костя курил, глядя в небо. Логлайн вышла к нему.       − Видела? − спросил он, не оборачиваясь.       − Видела.       − Максим. − Костя затянулся. − Хороший был парень. Живой. − Он помолчал. − Знаешь, что самое поганое? Через три месяца мы не вспомним его имя. Я тебе серьёзно. Через три месяца ты будешь чесать репу и думать − как там звали того, кто монитор разбил? И не вспомнишь. Я уже не помню, как звали предыдущего.       − Предыдущего?       − До Максима был ещё один. Месяца два назад. Тоже сорвался, тоже увели. − Костя нахмурился, напрягая память. − Парень... или девушка? Видишь. Уже не помню. Лицо вспоминается, имя − нет. Стёрлось. Их так много, и все одинаково. − Он стряхнул пепел. − Они для того нас и не пускают ничего личного на стол держать. Ни фотки, ни кружки. Видела же − столы голые. Потому что какой смысл обживаться, если тебя сотрут за час и за три месяца забудут даже свои. Скелет − должность. Карантин − конвейер. Мы все тут не люди, а позиции, которые занимают и освобождают.       Логлайн попыталась вспомнить того, предыдущего. Два месяца назад. И не смогла. Ни лица, ни имени, ничего. Костя был прав в реальном времени − стирание работало, и работало уже на ней. Скоро она забудет и Максима. Мальчика с живыми глазами, который вышел к ней на лоджию и спросил, как это выдерживают, и которому она ответила голосом Серого «привыкнешь». Забудет, как забыла предыдущего. Система переварит его и в её памяти тоже.       − Костя, − сказала она. − Марина однажды сказала мне, что тут естественный отбор. Что остаются сильнейшие.       Костя усмехнулся, горько.       − Сильнейшие. − Он сплюнул в бетонную щель. − Знаешь, кто такой «сильнейший» по их меркам? Не тот, кто выдержал, оставшись человеком. Такого тут нет вообще, такого они не держат. Сильнейший по-ихнему − это тот, в ком быстрее всего сдохло живое. Кто первым научился смотреть на ребёнка и думать про кофе с сахаром. Максим не прошёл «отбор» не потому, что слабый. А потому, что в нём это живое не сдохло. Оно сопротивлялось до конца. Он сломался, потому что был нормальнее нас всех. − Костя посмотрел на неё. − Отбор оставляет не сильных, Ань. Отбор оставляет тех, кого легче переписать. А кого нельзя переписать, того выкидывают. Максим был из тех, кого нельзя. Поэтому он там, − Костя кивнул на дверь, за которой увели мальчика, − а мы тут.       Логлайн молчала. Она думала о трёх дверях, которые насчитала когда-то. Сломаться и выбыть. Дойти до конца и стать Скелетом. И третья − перевод, о котором мечтал Костя, который казался спасением. Максим только что вышел в первую дверь. С волчьим билетом, со сломанной психикой, в никуда, − но вышел человеком. Сохранив реакцию, которую остальные потеряли. Может быть, это и был самый честный исход из трёх. Сломаться, оставшись собой, лучше, чем уцелеть, перестав быть.       Она ещё не знала, что третья дверь, которая казалась лучшей, на деле страшнее первой. Что человек на крыше, ставивший ей отцовскую пластинку, прошёл именно в неё. Что Максим, выбывший сломанным, сохранил больше себя, чем тот, кого «перевели наверх» и переписали в ловца.       Вечером, дома, Логлайн пыталась вспомнить лицо Максима и ловила, как оно уже начинает расплываться.       Шесть недель. Энтузиазм, шутки про игры, девушка, планы на квартиру получше. Сереющее лицо. Трясущиеся руки на лоджии. «Как вы это выдерживаете?» Её собственное «привыкнешь». Крик в зал − «вы все ненормальные». Осколки на ковролине. Чистый стол через час. Новая девушка с надеждой в глазах к вечеру.       Уже сейчас, через несколько часов, его черты теряли резкость. Через три месяца, как сказал Костя, она не вспомнит имени. Через полгода − и лица. Максим растворялся в ней так же, как растворился в зале, − без следа, без памятника, переваренный и забытый.       И самым страшным была не его судьба. Самым страшным была её собственная реакция. Она смотрела сегодня, как ломается живой человек, как его уводят под локти, как стирают всякий след его существования, − и почти ничего не почувствовала. Где-то глубоко слабо дёрнулась память о прежней Ане, которая бы рыдала, бросилась бы следом, не смогла бы спать неделю. Но дёрнулась и затихла, придавленная мёртвой комнатой, заморозкой, техникой кинотеатра, которой её научила Инна.       Максим сломался, потому что в нём ещё работало живое. А она не сломалась, потому что в ней оно почти умерло. И система звала это её силой. Ставила ей за это сто с лишним процентов. Перевела в средний ряд, к выжившим.       Логлайн лежала в темноте и понимала, что выживание здесь и есть поражение. Что уцелевшие − это проигравшие, просто проигравшие тише и дольше. Что Максим, сломанный и выброшенный, в чём-то победил их всех, потому что ушёл, ещё умея ужасаться. А она осталась. И с каждым днём ужасалась всё меньше.       Где-то в её карте сегодняшний день, наверное, отметили коротко. Естественная убыль в секторе А-1, позиция освобождена и замещена в течение смены, влияние на производительность зала: отсутствует. Реакция персонала на инцидент: в пределах нормы. И, может быть, отдельной строкой про неё: субъект 447 наблюдал инцидент, эмоциональный отклик минимальный, признаки десенсибилизации устойчивы, прогноз благоприятный.       Благоприятный. Она смотрела в трещину на потолке и думала, что когда-нибудь, в одно утро, сломается и она. Или не сломается − дойдёт до конца, до лампы, под которой сидит Скелет. И тогда стол протрут за час, и снимут наклейку ЛОГЛАЙН-447, и сядет следующий, и через три месяца её никто не вспомнит. Ни Костя, если ещё будет тут. Ни Лина. Ни даже она сама, потому что её уже не будет.       Карантин у двери ждал новых. Воронка крутилась. Имена стирались.       Где-то новая девушка с надеждой в глазах ложилась спать после первого дня, повторяя, наверное, как когда-то Логлайн, как когда-то Максим: «Это просто работа. Я справлюсь».       Логлайн закрыла глаза. И впервые за вечер всё-таки заплакала − сухо, коротко, не зная толком, по ком. По Максиму, которого уже забывала. По новой девушке, которую забудет потом. По себе, которую забудут все.       Слёз хватило на минуту. Потом мёртвая комната снова закрылась, и стало ровно.       Завтра была смена.