Человек не предусмотрен

      Глава 15. Кот и тишина              Воскресенье началось с того, что Логлайн проснулась и не сразу поняла, зачем просыпаться.       Будильник не звонил − выходной. За окном висело то блёклое зимнее утро, в котором не разобрать, который час, потому что свет одинаковый и в восемь, и в одиннадцать. Она лежала под одеялом, смотрела в трещину на потолке, ту самую, в форме молнии, застывшей в момент удара, и ждала, когда появится причина встать. Причина не появлялась.       На запястье тускло светился браслет. Теперь его не снимали даже на выходных − после перехода на постоянный контракт он сидел на руке круглые сутки, в душе, во сне, в воскресном безделье. Логлайн повернула руку, посмотрела на экранчик.       Пульс в покое: 78. Активность за сутки: низкая. Качество сна: ниже нормы. Рекомендация: прогулка на свежем воздухе, общение с близкими улучшают самочувствие.       Система заботилась о её отдыхе. Следила, чтобы она правильно проводила свой единственный свободный день. Браслет считал, сколько она лежит, и мягко подталкивал двигаться, гулять, общаться − не из доброты, а потому что отдохнувший винтик в понедельник выдаёт больше. Даже воскресенье принадлежало им. Даже её неподвижность под одеялом была строчкой данных.       Логлайн отвернулась от браслета. Кот, спавший в ногах, почувствовал, что человек проснулся, и перебрался выше, улёгся ей на грудь тёплым тяжёлым комом, заурчал.       Она положила на него ладонь.       Шерсть была мягкой. Под шерстью прощупывались рёбра, поднимавшиеся и опускавшиеся от дыхания. Кот был тёплый, живой, родной. Логлайн знала всё это умом, перечисляла про себя, как пункты описи: мягкий, тёплый, живой, любит меня. Знала. И не чувствовала.       Между её ладонью и котом стояло стекло. То самое, что выросло на работе, что отделяло её от контента, от друзей в баре, от вкуса еды. Дома, в воскресенье, без монитора и без браслета на экране тяжёлого контента, стекло никуда не делось. Оно было уже не на работе. Оно было в ней.       Кот урчал. Логлайн гладила его и пыталась поймать тепло сквозь стекло, как тянулась поймать вкус чая на крыше у Ильи. Иногда у Ильи получалось. Здесь, одна, она не могла.       Она встала, потому что лежать стало невыносимее, чем встать.       На кухне сварила кофе. Растворимый, дешёвый. Достала из холодильника что было − вчерашнюю еду, кусок хлеба. Ела стоя, у окна, глядя вниз, на двор, на людей, бредущих по своим воскресным делам.       Еда не имела вкуса. Логлайн жевала, глотала, отправляла в себя топливо, потому что тело требовало топлива. Помидор был красным, она видела это глазами. На языке он был никаким. Как картон, как вата, как ничто. Она давно перестала готовить себе что-то вкусное − зачем, если вкуса всё равно нет. Покупала самое простое, ела самое быстрое, заправляла организм, как заправляют машину.       И, поймав себя на этой мысли, вспомнила Лину с её дешёвым супом в столовой, при том что еда там бесплатная, бери что хочешь. Тогда Логлайн не поняла Лину. Теперь поняла. Когда вкуса нет, дорогая еда и дешёвая − одно и то же. Зачем платить вниманием за то, чего не почувствуешь.       За окном по двору шла семья − родители и двое детей в ярких куртках. Дети бежали впереди, валялись в грязном снегу, смеялись. Логлайн смотрела на них и поймала, как её взгляд сам, без её воли, начинает раскладывать.       Дети: норма. Активность высокая, поведение в пределах возрастной нормы. Родители: норма. Мужчина слева − поза расслабленная, низкий риск. Женщина − norma.       Логлайн отвернулась от окна. Закрыла глаза.       Она не хотела этого. Она не приказывала себе сканировать чужих детей на риск-категории. Это происходило само, как дыхание, как сердцебиение. Классификатор, который система установила в ней за эти месяцы, работал теперь без браслета, без монитора, без зала. Она унесла его домой под кожей и не могла выключить. Он включался на всё. На прохожих, на друзей, на детей в грязном снегу, на саму её жизнь.       Она допила кофе и не стала больше смотреть в окно.       Зазвонил телефон. Мама.       Логлайн посмотрела на экран, и внутри шевельнулось что-то тяжёлое − не нежелание говорить, а усталость от того, кем придётся быть в этом разговоре. Она взяла трубку.       − Анечка! − Голос мамы был слабым, но радостным, как всегда, когда она звонила. − Не разбудила? Воскресенье же, ты, поди, отсыпаешься.       − Не разбудила, мам. Я уже встала.       − Ну как ты там, дочка? Рассказывай. Как работа?       И Логлайн начала говорить то, что говорила всегда. Что работа хорошая. Что компания большая, серьёзная, иностранные клиенты. Что платят вовремя, коллектив нормальный, начальство ценит. Что она устаёт, конечно, но это обычная офисная усталость, ничего страшного. Слова шли гладко, отработанно, как с Леной в баре, как со всеми. Пункт семь-три стоял за спиной невидимой стеной, но Логлайн врала не только из-за бумаги. Она врала, потому что на том конце была мама.       − Я так за тебя рада, − сказала мама, и в голосе у неё дрогнуло. − Ты не представляешь, как я рада. Я ведь так боялась за тебя, когда ты без работы сидела, три месяца эти. Думала − что же будет с моей девочкой. А ты вон как устроилась. В Москве, в фирме. Я Зинаиде рассказала, она не поверила сначала. Гордится тобой.       Логлайн молчала, держа трубку.       − И деньги ты мне шлёшь, − продолжала мама. − Я ж тебе говорила, не надо, я перебьюсь. А ты шлёшь. На лекарства хватает теперь, я к врачу сходила хорошему, платному. Спина болеть меньше стала. Это всё ты, доченька. Если б не твоя работа...       − Мам, перестань. Это ерунда. Главное, чтоб ты здорова была.       Они поговорили ещё немного. Мама рассказала про соседку, про погоду, про кота, которого подкармливает у подъезда. Логлайн слушала, вставляла «угу» и «надо же», и смотрела на стену перед собой, и чувствовала, как разговор выпивает из неё последние силы.       Потому что мама гордилась. Потому что мама спала спокойно, зная, что дочка устроилась. Потому что лекарства, и платный врач, и спина, которая болит меньше, − всё это держалось на той самой работе, которая выпаривала из Логлайн человека по капле в день. Она не могла сказать маме правду. Не из-за NDA. А потому что правда забрала бы у мамы эту гордость, этот спокойный сон, этого хорошего врача. Мама обменяла бы их в секунду, узнай она, что её девочка целыми днями смотрит, как убивают. Бросилась бы спасать. Велела бы немедленно уволиться. И осталась бы без лекарств, и Логлайн осталась бы с волчьим билетом, и обе оказались бы на дне.       Та же верёвка, что держала Лину. Чужая любовь, чужая гордость, чужая зависимость от тебя. Не цепь − ответственность. Логлайн не могла уйти, не могла сломаться, не могла даже пожаловаться, потому что на другом конце телефона была мать, которая спала спокойно благодаря этой работе и которой нельзя было сказать, что эта работа с дочкой делает.       − Ну ладно, доченька, не буду тебя держать, отдыхай. − Мама всегда сворачивала первой, боясь надоесть. − Ты себя береги там. Кушай хорошо. И в выходной отдыхай, не сиди дома, погуляй, ты ж молодая.       «Погуляй, ты ж молодая». Те же слова, что браслет утром. Логлайн чуть не засмеялась страшным смехом.       − Хорошо, мам. Погуляю. Целую.       Она положила трубку и долго сидела, держа телефон в руках. Хотелось заплакать и не получалось. Стекло не пускало даже слёзы по матери.       Она попробовала отвлечься. Включила ноутбук, нашла комедию − ту, что когда-то любила, что когда-то заставляла её хохотать до слёз.       Села, закуталась в плед, кот пристроился рядом. На экране пошли знакомые сцены, знакомые шутки. Логлайн смотрела. Она помнила, что здесь смешно. Помнила, как смеялась над этим раньше, в той жизни, в общаге, с Леной, как они пересматривали по десять раз и всё равно ржали. Помнила факт смеха.       Сейчас она не смеялась. На экране кривлялись, падали, острили, и зал за кадром заливался хохотом, а Логлайн сидела с ровным лицом и смотрела на чужое веселье через стекло. Шутки долетали до неё и не срабатывали. Она понимала, почему это смешно. Могла бы объяснить механику шутки, разобрать, где соль. Но смеяться не могла, как не могла почувствовать вкус помидора или тепло кота.       Через двадцать минут она выключила.       Села в тишине. И попыталась вспомнить − когда в последний раз ей было по-настоящему радостно. Не вежливая улыбка для приличия, не растягивание губ, которому она научилась раньше, чем ставить метки. А настоящая радость, изнутри, та, что распирает грудь.       Она перебирала. Защита диплома − красная корочка, тиснёный герб, она гордилась, гладила его как амулет. Помнила, что гордилась. Чувства не помнила. Поездка с подругами на море после третьего курса − фотографии где-то были, она помнила песок, и смех, и ночное купание. Помнила, что было хорошо. Хорошо не помнила. Первая зарплата на стажировке. Первый поцелуй. День, когда взяли в эту самую DigitalCare, когда она шла от метро и впервые за три месяца дышала свободно, потому что нашла спасение.       Все эти моменты лежали в памяти как фотографии в чужом альбоме. Факты есть. Чувств нет. Она помнила, что была радость, как помнят, что в комнате когда-то горел свет, − но комната давно тёмная, и она не может вспомнить, каким был тот свет.       Логлайн поняла, что не может назвать дату. Не может сказать, когда последний раз чувствовала радость. Где-то на той работе, на каком-то рубеже, который она не заметила, радость кончилась. Просто перестала приходить. И Логлайн не помнила прощания, потому что радость ушла тихо, как уходило всё в её жизни, − без щелчка.       Она вспомнила про диплом ещё и потому, что в нём была горькая ирония.       «Механизмы дегуманизации в закрытых социальных группах». Тема, которой она когда-то гордилась. Светлана читала эту работу перед собеседованием и хвалила третью главу − про то, как человек не замечает момента, когда недопустимое становится рутиной. Про то, как граница сдвигается маленькими шагами, и каждый шаг кажется разумным.       Логлайн написала это в двадцать четыре года, не понимая ни слова из того, что написала. Теоретически. Как теоретически была готова к работе. Она изучала дегуманизацию по книгам, по чужим экспериментам, по сухим статьям − а потом пришла в DigitalCare и стала её живым экспонатом. Её диплом был про неё. Только она прочитала его как теорию, а прожила как приговор.       И самое жуткое: она помнила содержание главы. Помнила механизмы − постепенность, нормализация, размывание ответственности, замена имён на функции, отрезание от внешних связей. Она могла бы сейчас сесть и написать научную статью о том, что с ней сделали, разложить по полочкам каждый приём системы. Браслет, рейтинг, аудит, псевдонимы, NDA, корпоративный психолог. Всё по учебнику. Всё точно по той главе, которую она написала за два года до того, как это с ней проделали.       Она видела механизм насквозь. И механизм всё равно работал. Понимание не спасало. В этом и был последний, самый горький урок её собственного диплома, которого в дипломе не было: знать, как тебя ломают, не значит уметь этому помешать. Лягушка, которая прочитала статью про лягушку в кастрюле, всё равно сварится, если сидит в кастрюле и ей некуда выпрыгнуть.       Ближе к вечеру написал Илья.       «Как твой выходной? Отдыхаешь? Не закопалась в мыслях?»       И Логлайн потянулась к телефону с той же жадностью, с какой тянулась рассказать Инне, − потому что он был единственным, к кому тянуло без сопротивления. Она написала, что отдыхает, что немного хандрит, что воскресенья всегда тяжёлые. Он ответил тепло, без нажима, предложил встретиться, если станет совсем тоскливо, напомнил, что в следующую субботу они играют новую песню, которую он хочет ей показать первой.       Логлайн читала и грелась. И вдруг заметила одну вещь, от которой стало не по себе.       Читая сообщения Ильи, она не сканировала. Классификатор, который включался на маму, на детей во дворе, на прохожих, на саму её жизнь, − на Илье молчал. Она не раскладывала его слова на риск-категории, не искала подвоха, не оценивала. Рядом с ним, даже виртуально, стекло чуть отступало, и сканер выключался.       Она приняла это за доказательство. За знак, что Илья − настоящий, безопасный, особенный. Что он единственный человек, на котором её сломанный мозг отдыхает, потому что в нём нет ничего подозрительного, ничего, что нужно классифицировать. Норма без подвоха.       Она не догадалась, что всё наоборот. Что сканер молчит на Илье не потому, что Илья чист, а потому, что Илью сделали чистым. Подобрали, обкатали, отполировали под неё так, чтобы её настороженный, всё подозревающий мозг не нашёл, к чему придраться. Её собственный классификатор, который система в неё вживила, теперь работал на систему и здесь − выдавал куратору справку «норма, доверять» именно потому, что куратор был спроектирован эту справку получить. Самый опасный человек в её жизни был единственным, на ком молчал её детектор опасности. По устройству, а не по случайности.       Она написала Илье, что да, в субботу обязательно придёт. И отложила телефон, чуть согревшись, не зная, что согрелась о то, что её и погубит.       Стемнело рано, как всегда зимой.       Логлайн не зажигала свет. Сидела в темнеющей комнате, на диване, и тишина копилась вокруг неё, густая, плотная. Эту тишину она научилась переносить лучше всего остального. Потому что в тишине не было входных данных. Не было прохожих, чтобы сканировать, не было экрана, чтобы оценивать, не было лиц, чтобы раскладывать. В пустоте классификатору нечего было обрабатывать, и он замолкал. Тишина была единственным местом, где Логлайн могла не работать.       Но и тишина была не покоем. В тишине, стоило расслабиться, приоткрывалась мёртвая комната внутри, и оттуда лезли лица. Собака с монтировкой. Мальчик с ожогами. Девочка с петлёй. Максим, которого уводили под локти. Они приходили в пустоту, как приходят в пустой дом, и Логлайн сидела с ними в темноте, не в силах ни прогнать их, ни почувствовать как следует. Они были и не были. Как всё в её жизни теперь.       Кот запрыгнул к ней на колени. Свернулся, заурчал, ткнулся мордой в живот, ища тепла.       Логлайн положила на него руку и стала гладить. Машинально, ровно, в такт его урчанию.       И поймала, как в голове, помимо воли, складываются слова. Спокойные, профессиональные, на языке системы, которым она думала теперь даже о своём коте:       Животное. Домашний питомец. Контент категории «милый». Высокая вовлечённость аудитории. Низкий риск. Норма.       Логлайн замерла. Рука остановилась на тёплой шерсти.       Она только что разметила собственного кота. Единственное живое существо, которое любило её без условий, которое ждало её у двери каждый вечер, которое грело ей ноги по ночам, − её мозг автоматически, за долю секунды, прогнал через классификатор и выдал метку. «Милый контент. Высокая вовлечённость. Норма».       Месяц назад, полгода назад, она пришла бы в ужас. Вскочила бы. Заплакала бы от того, во что превратилась. Сейчас она просто отметила это. Зафиксировала факт − классификатор добрался и до кота, последняя граница пройдена, между ней и единственным любимым существом встала та же стена меток, что между ней и контентом. И не нашла в себе сил даже ужаснуться как следует. Где-то очень глубоко слабо дёрнулось − и затихло, придавленное.       Кот, не зная, что его только что разметили, толкнулся головой ей в ладонь, требуя продолжения. Логлайн снова стала гладить. Знала, что он тёплый. Знала, что он любит её. Знала, что должна чувствовать в ответ тепло, нежность, благодарность за то, что в её пустой жизни есть это маленькое урчащее существо.       Знала. Не чувствовала.       Она просидела так в темноте долго, пока совсем не затекли ноги и не остыл воздух в нетопленой комнате.       Где-то в её карте этот воскресный день, наверное, уже свели в строку. Активность низкая. Социальные контакты: звонок матери, переписка с куратором − в норме. Сон ниже нормы, признаки ангедонии устойчивы, эмоциональная реактивность снижена по всем показателям. Субъект функционирует. Прогноз благоприятный.       Благоприятный. Логлайн больше не злилась на это слово. Она его понимала. Для системы она была в идеальном состоянии. Не сломалась, как Максим, − значит, не надо тратиться на замену. Не дошла до края, как Скелет, − значит, ещё долго проработает. Замёрзла ровно настолько, чтобы не чувствовать боли, и не настолько, чтобы перестать функционировать. Апатия была её бронёй. Она защищала Логлайн от того, что Логлайн видела каждый день. Без этой брони она давно бы сломалась.       И эта же броня была доказательством, что переписывание почти закончено. Что Аня, которая смеялась над комедиями, чувствовала вкус помидоров, гладила кота и таяла от тепла, любила маму так, что щемило в груди, − эта Аня почти стёрта. Осталась тонкая корка, которая высовывалась наружу только рядом с Ильёй, на крышах, под отцовскую пластинку. А под коркой была Логлайн-447. Функция в человеческой оболочке. Классификатор, который не выключается. Существо, которое знает всё про тепло и не чувствует его.       Апатия спасала её и убивала одновременно. Она была и щитом, и могилой. Логлайн пряталась за ней от боли и не замечала, что прячется уже почти полностью, что от того, кого защищали этим щитом, почти ничего не осталось.       Кот урчал у неё на коленях, тёплый, любящий, разме́ченный. За окном шумел город, в котором люди чувствовали вкус еды и смеялись над комедиями. В соседней квартире кто-то жил обычной жизнью. Где-то мама засыпала спокойно, гордясь дочкой. Где-то Илья, может быть, подбирал для неё следующую песню из её же файла.       Логлайн сидела в темноте, в тишине, единственном месте, где её не сортировали, − и сама, по привычке, тихо сортировала всё, до чего дотягивался ум, включая урчащего кота и саму себя.       Завтра был понедельник. Зал. Метки. Браслет, который уже сейчас, на её запястье, в темноте, считал её неподвижность и желал ей выспаться перед сменой.       Она ещё немного посидела с котом. Потом встала, ссадив его, и пошла стелить постель.       Тишина сомкнулась за ней.