Boys, boys, boys

Рома стоял у корпуса и уже привычно чувствовал себя немного не на своём месте, хотя вроде бы всё шло спокойно. Родительский день принёс в лагерь особый шум: взрослые с утра тащили сумки, пакеты, узлы со сменной одеждой, гостинцами, банками и свёртками. — Давай прямо сейчас ешь, а то испортится... — Иди, угости Таню... — А где у вас тут туалеты? Дети носились между взрослыми, наперебой показывали, где спят, где едят, куда ходят в душевые, а сами то и дело цеплялись взглядом за сумки: не забыли ли чего вкусного, привезли ли письма от друзей, положили ли новый ремень или те самые кеды, которые обещали ещё дома. Рома немного терялся от этого общего оживления. Родители разговаривали с ним, задавали вежливые вопросы, благодарили за детей, кивали, улыбались — и всё это было даже приятно, но Рома под этим потоком слов начинал как-то особенно путаться внутри. Он не знал, куда деть руки, куда смотреть, как отвечать так, чтобы не выглядеть слишком отстранённо, либо слишком уж старательно. В обычной лагерной жизни он находил себе место проще: там были свои, уже понятные обязанности. А тут — настоящие взрослые, уверенные, с любовью к собственным детям, и он сам, как будто слегка лишний в этой домашней суете. Детей они с Костей отдавали под роспись по специально расчерченному листку с фамилиями. Кто-то собирался идти на речку, кто-то — в лес, чтобы устроить на опушке целое семейное пиршество, кто побогаче, уезжал на машине в райцентр: поесть мороженого, зайти в магазин, посмотреть на людей, прокатиться туда и обратно просто ради самой поездки. В какой-то момент он заметил Алика. Тот шёл по дорожке быстро и деловито, как человек, которому поручено важное сообщение. Подойдя ближе, он протянул Роме руку для приветствия и, не тратя времени на лишнее, сказал: — Галина с Василисой там, у корпуса. Подходи. На лавочке у корпуса второго отряда уже сидела мать со своей гипсовой ногой, рядом стоял костыль. Васька прыгала рядом с чуть возбуждённым лицом, и той детской радостью, которая у неё всегда проступала в моменты, когда мир давал ей что-то сверх положенного. Мать выглядела довольной, собранной и даже отдохнувшей — Рома отметил про себя, что вынужденные «каникулы» пошли ей на пользу. Рядом с ними скоро появилась Нина. Она подошла так, будто находиться рядом с чужими родителями было для неё естественно, с мягкой уверенностью человека, который умеет держать себя спокойно даже в самой шумной обстановке. Васька тут же просияла и, обернувшись к матери, сказала с детской гордостью: — Мам, это та самая Нина! Мать посмотрела на Нину и тепло поздоровалась с ней, а потом сразу перевела взгляд на Рому и улыбнулась так хитро, как будто знала какую-то их общую тайну. Васька тоже смотрела на Рому, сияя, как начищенный медяк. «Та самая Нина»... Рома подумал, неужели сестра уже успела что-то наболтать матери? Разве что Нина делилась с ней чем-то? От этого его неприятно кольнуло изнутри. — Ром, тебя отпустят с нами? — спросила мать. — Поедем на речку, выберем место получше, посидим, отдохнём немного. — Схожу спрошу у Кости, — бросил Рома почти с облегчением от того, можно прямо сейчас уйти и не стоять под этими взглядами. Он развернулся и пошёл к своему корпусу. С Костей теперь всё было легко, как и раньше. Но парадокс ситуации заключался в том, что одновременно стало и тяжелее. Колючая враждебность исчезла, и теперь можно было находиться одном пространстве с Костей, ловить его мимолетные улыбки и обсуждать бесконечные лагерные мелочи. Но это сближение действовало как увеличительное стекло. Влечение никуда не делось, оно просто сменило агрессивную фазу на хроническую. Теперь каждый раз, когда они оставались наедине, тишина между ними вибрировала. Рома чувствовал, как внутри всё замирает от нелепого смущения и физического, тягучего желания сократить дистанцию. Ему хотелось сделать что-то до безумия простое: поправить непослушную прядь волос на лбу Кости или хотя бы «случайно» коснуться его плеча. Это желание шло откуда-то из глубины, и оно было настолько подлинным, что любая борьба с ним казалась Роме заведомо проигранной. Когда рядом не было лишних глаз, даже глубоко поселившийся в Роме страх оказаться «кем-то не тем» отступал на задний план. Он ещё раз пытался помочь Косте с одеждой, мучительно ища повода оказаться ближе. Но Костя внезапно пресёк эту попытку. Он сделал это не резко, а с какой-то неожиданной, взрослой серьёзностью. — Не стоит, Ром, — тихо сказал он, глядя прямо в глаза. — Самому надо справляться. У меня уже получается гораздо лучше, видишь? Рома тогда лишь неопределенно буркнул «как знаешь», пряча руки в карманы и чувствуя, как в груди разливается странная горечь от этой внезапно возникшей автономности. Однако Костя мгновенно перевел разговор к планам на вечер. У него это получалось очень естественно: стоило возникнуть очередной неловкой паузе, в которой Рома тонул, как Костя тут же заполнял её какими-то мелочами, мягко переключая внимание и не давая напряжению между ними перерасти в катастрофу. Он нашёл Костю у корпуса. Все уже разошлись, рядом с ним оставался только Коля Котов. К нему единственному, видимо, никто не приехал. Это особенно бросалось в глаза именно в такой день, когда другие дети носились вокруг родителей с криками, смехом, пакетами и объятиями. Коля держался хорошо, не драматизировал и не пытался сделать из своей обиды представление. Но грусть всё равно была заметна: в том, как он молча поправлял очки, как старательно делал вид, что всё в порядке, и одновременно всё время держался около Кости, будто пытался зацепиться хоть за какую-нибудь взрослую фигуру. — Конечно, езжай, — улыбнулся Костя в ответ на Ромин вопрос. — Я тут побуду. Рома кивнул, забежал в вожатскую, взял кепку и полотенце и пошёл обратно, надеясь, что Нина уже куда-нибудь ушла, и ему не придётся во второй раз испытывать неловкость. Но Нина никуда не ушла, она стояла на том же месте и болтала с матерью и Васькой. Более того, когда он оказался рядом, то к своему ужасу, услышал, как мать приглашает её поехать с ними: — Давай, Нина, тебе тоже отдохнуть немного надо, мы столько еды с собой привезли, на всех хватит. Ты ачму пробовала? Нет? Ум отъешь! У нас как раз в машине ещё одно место остаётся... Рома, давай, поднажми! Мать требовательно посмотрела на Рому, а он рассеянно поднял глаза на Нину и пробормотал: — Ачма и правда вкусная. Нина тут же рассмеялась. — Ачма, значит. — она довольно тряхнула головой. — Спасибо, Галина Ивановна, я сейчас соберусь. *** Река сверкала на солнце, Васька уже крутилась у самой воды на горячем песке, не в силах дождаться, пока взрослые наконец перестанут возиться с сумками. Мать раскладывала еду на покрывале, Алик вытаскивал из багажника своей «шестёрки» оставшиеся кастрюльки со снедью, и даже ветер дул как-то особенно ровно, лениво, по-летнему. Рому с самого начала охватило чувство, что он тут лишний. А вот Нина отлично вписалась в пейзаж — в светлом платье, с собранными на затылке волосами, загорелая, спокойная, как будто она всегда и была частью этой компании. Она сразу подошла к матери, присела рядом, начала помогать с едой, что-то сказала, улыбнулась, и мать ответила ей с той простой приветливостью, которую Рома всегда особенно замечал. Внутри снова неприятно ёкнуло. Не потому, что Нина сделала что-то не так. В том-то и было дело: она вела себя естественно, ничуть не навязываясь. И именно это раздражало сильнее всего. Если бы она кокетничала, важничала или хотя бы слишком старалась понравиться, было бы проще. Можно было бы сердиться вслух. Но сердиться было не на что. — Рома, достань полотенца, — сказала мать. Он молча полез в сумку. — И мою шляпу тоже подай, она на заднем сиденье, наверное, осталась. — Вижу. Ответ прозвучал резче, чем он хотел. Мать ничего не сказала, только на секунду подняла на него глаза, и в этом коротком взгляде уже была настороженность. Рома сразу отвернулся, будто его уличили в чём-то таком, чего он сам ещё не успел до конца назвать. Ему хотелось обратно в лагерь — сбежать в укрытие от всех этих взглядов и ожиданий, туда, где всё было на своих местах и не требовало от него никаких усилий. Здесь же, на этом открытом берегу, среди яркого солнца, песка, чужих движений и голосов, он чувствовал себя так, словно его голым выставили на всеобщее обозрение. Вместе с мыслью о лагере, перед глазами возник Костя. Почти помимо воли — будто мысль о нём давно ждала, когда можно будет вернуться. Рома даже не сразу поймал себя на этом. Просто вдруг ясно представил Костину шею, светлые волосы, привычку чуть щуриться, и от этой короткой, внезапной ясности ему стало легче и одновременно тревожнее. — Ро-о-ма! — завопила Васька, подпрыгивая у кромки воды. — Ну ты идёшь или нет? — Иду, — сказал он. Нина уже сняла платье и осталась в купальнике. Она стояла по щиколотку в воде и пробовала её ногой, морщась и улыбаясь. — Холодная, — сказала она. — Нормальная, — отозвался Рома. Она обернулась к нему через плечо, с живым любопытством, как будто действительно пыталась его разговорить: — А ты всегда такой категоричный? Он пожал плечами. — При чём тут категоричный? Вода как вода. Нина посмотрела на него чуть внимательнее, но спорить не стала. Только зашла глубже, туда, где вода уже доходила до колен, а Васька, конечно, немедленно подняла визг и плеск, разбрызгивая вокруг себя целые веера брызг. Рома вошёл в реку последним. Вода была прохладной, но приятной. На секунду ему показалось, что, может быть, всё ещё как-нибудь обойдётся: они искупаются, поедят, вернутся назад, день закончится, не успев толком испортиться. Но это ощущение продержалось недолго. Он слишком остро чувствовал присутствие Нины рядом. Спиной ощущал, как мать время от времени смотрит в их сторону с берега. Чувствовал себя скованным в каждом движении — куда поставить ноги, куда деть руки, когда отвечать, когда молчать. — Ну что ты всё отдельно? — сказала Нина. — Иди сюда, а то стоишь как чужой. Сказано было без насмешки, скорее даже дружелюбно. Но слово «чужой» неприятно кольнуло. Рома всё-таки подошёл ближе, больше из-за Васьки, чем из-за Нины. Та уже начала заходить глубже. — Кто до той палки доплывёт? — закричала она. — Никуда ты не поплывёшь! — одновременно сказали Нина с Ромой. Васька захохотала: — Ой, какие вы одинаковые! И рассмеялась так заразительно, что Нина тоже захихикала. Только Рома не смог. Ему вдруг стало совсем не по себе. Как будто из самой невинной фразы немедленно начали складывать что-то, чего он не хотел, — какой-то простой, понятный всем рисунок: вот Нина, вот он, вот семейная поездка, вот взрослые переглядываются и всё понимают заранее. От этой мысли захотелось немедленно уйти глубже, подальше, туда, где течение и холодная вода хотя бы немного заглушают тревожные мысли. Он сделал несколько шагов в сторону. Здесь дно было илистее, вода поднималась уже выше пояса. С берега доносились голоса, звон посуды, мать что-то говорила Алику, но всё это звучало словно издалека. Нина подошла следом, уже без прежней лёгкости. — Ты на меня сердишься? — спросила она. Вопрос был задан тихо, и именно поэтому застал его врасплох. Он повернул к ней голову. На её лице не было обиды — пока ещё только настороженность и попытка понять. И от этого стало совсем мерзко. Потому что честного ответа у него не было. Во всяком случае, такого, который можно было бы произнести. Дело было не в ней. Вернее, не только в ней. И уж точно не в том, что она ему чем-то не угодила. Просто всё здесь вдруг оказалось не на месте. Как будто его силой поставили на чужое место, а он не справлялся. И чем больше от него ждали естественности, тем сильнее он цепенел. И за всем этим, как назло, снова возникал Костя. Рома вдруг с пугающей точностью вспомнил, как Костя вчера сидел среди котлов с картошкой, как тихо смеялся, как осторожно держал на колене повреждённую руку. И от этой памяти у Ромы сжалось горло. Всё, что он должен был бы чувствовать сейчас — рядом с Ниной, у реки, в этот солнечный день, — почему-то не возникало. На его месте было другое: непрошеное и упрямое, от чего не получалось отвернуться. — С чего мне сердиться, — повторил он, и сам услышал, как сухо это прозвучало. Нина несколько секунд смотрела на него, потом отвела глаза. — Тогда почему ты на меня даже не смотришь? Он заставил себя посмотреть. На её мокрые плечи, на прядь волос, прилипшую к виску, на тёмные ресницы, слипшиеся от воды. Она была красивая — это он понимал. Всё в ней было как будто на своём месте, всё должно было отзываться в нём привычным, понятным образом. Но внутри по-прежнему оставалась пустота, а за ней — тот же образ, от которого уже некуда было деться. — Не знаю, — сказал он наконец. И тут же понял, что ответ прозвучал грубо. Нина кивнула — очень слегка, как будто что-то для себя решила, и больше ничего не спросила. Только лицо у неё сразу изменилось: закрылось, стало спокойнее и холоднее. Рядом снова завозилась Васька, легла на воду и тут же закашлялась от попавших в рот брызг. Рома автоматически подхватил её под локоть. — Не дури. — Я не дурю! — возмутилась она. — Пойдём на берег, — сказала Нина. Теперь в её голосе уже не было ни смеха, ни игры. Просто ровность. Они вышли из воды почти молча. Васька побежала вперёд, оставляя на песке цепочку мокрых следов. На берегу мать уже звала есть и, увидев их лица, на мгновение замолчала. Рома заметил этот её взгляд сразу — внимательный, мягкий, слишком понимающий. От него захотелось исчезнуть. Нина остановилась рядом, стряхивая с рук воду. Рома поднял полотенце и молча протянул ей. Она взяла, не глядя на него. — Спасибо, — ровно сказала она, глядя куда-то в сторону. И это короткое «спасибо» подвело окончательную черту. До этой секунды всё ещё можно было притворяться, будто ничего не произошло. А теперь стало ясно: произошло. Рома сам всё испортил, хотя не смог бы объяснить, как. Он сел на корточки и начал тщательно стряхивать песок с ног, хотя песка там почти не было. Просто нужно было чем-то занять руки, лишь бы не поднимать глаз. Рядом журчала река, звенел Васькин голос, мать раскладывала хлеб и помидоры, Алик что-то говорил про то, как его дядя в детстве брал на рыбалку, день по-прежнему был яркий и тёплый, будто в нём не случилось ничего плохого. Только Роме всё сильнее хотелось назад. В лагерь. В сосновую тень. К корпусу, где доски нагревались к вечеру и пахли солнцем. Туда, где можно было просто сесть рядом с Костей и о чём-то болтать, не чувствуя себя таким неловким, ненастоящим, разобранным на части. Он так и не поднял головы.