Boys, boys, boys

— Ты что... рылся в моих вещах? Голос Кости прозвучал буднично, почти равнодушно. В его спокойствии не было ни громкого упрёка, ни театрального возмущения — только сухая констатация факта. От неё всё происходящее вдруг сделалось особенно нелепым, как будто бы у Ромы спросили, который час. — Искал что-то конкретное? — добавил Костя, чуть сощурившись. Рома ощутил, как к горлу подкатывает дурацкое, подростковое оцепенение. Щёки мгновенно залило жаром, ладони стали неприятно влажными. На языке уже вертелось жалкое: «я просто хотел взять почитать книгу», но никакой книги у него в руках не было. Только этот тяжёлый, разоблачающий блокнот, который как будто увеличивал его вину вдвое. — Не рылся я, — пробормотал он, и сам понял, как глупо это прозвучало. Сказать было решительно нечего. Оправдания выглядели бы жалко, а истина — о том, что он искал хоть какую-то зацепку в пространстве, чтобы не сойти с ума, сейчас казалась слишком интимной для этой стерильной тишины. Он положил блокнот на Костину кровать и торопливо отошёл к своей койке, словно, чем быстрее окажется на расстоянии, тем меньше будет видно его неловкость. Внутри всё клокотало от стыда и какого-то бессильного раздражения на самого себя. Рома не обдумывал, что именно скажет Косте по возвращении, но так или иначе, он всерьёз рассчитывал быть внимательным и осторожным, строить мосты и сглаживать острые углы. Он точно не собирался усугублять уже укоренившийся разлад. Теперь вместо того, чтобы стать утешителем, ему приходилось защищаться. И хуже всего было то, что защищаться было нечем. Костя медленно сел на край кровати и, не спеша, положил блокнот на тумбочку. Его взгляд скользнул в пустоту, и в этом рассеянном, отстранённом молчании было больше, чем в любом обвинении. Рома не выдержал. Ему стало невыносимо от того, как спокойно Костя молчит, как будто уже подумал про Рому всё самое плохое и даже не считает нужным это обсуждать. Чтобы хоть как-то перекинуть этот груз неловкости, он выпалил: — Ты там... меня рисовал ещё. Это была плохая попытка контратаки. Неловкая, сшитая из желания заставить Костю оправдываться первым. Рома буквально почувствовал, как в нём самом поднимается этот жалкий импульс: отвести удар, сделать вид, что он не один тут выглядит странно. Но Костя даже не вздрогнул. — Я всё время рисую всех подряд. Если ты, конечно, заметил. Мне интересны разные типажи, как художнику. Удар был точным. Рому мимоходом назвали «типажом», а не кем-то, кто заслуживает отдельного внимания. Просто материалом для наблюдения. Слово легло в грудь неприятной тяжестью, и он снова почувствовал себя смешно уязвимым, почти голым под этим спокойным, профессиональным тоном. В комнате повисло вязкое молчание. Тишина стала такой плотной, что в ней было слышно, как где-то в коридоре скрипнула доска. Наконец Рома заставил себя посмотреть на Костину руку, лежащую на колене. Белый гипс захватывал ладонь и палец, повязка была наложена высоко, так что задевала часть здоровых пальцев. Эта громоздкая конструкция на тонкой Костиной руке выглядела чудовищно лишней и чужой, как неуместная приставка к живому телу. — Что с пальцем? — выдавил он. — Перелом со смещением, — коротко бросил Костя, не меняя позы. — Жить буду. Ответ прозвучал сухо, слишком спокойно, как будто речь шла о досадной бытовой помехе. Но Рома всё равно почувствовал, как что-то неприятно дёрнулось внутри. — Что-то много замотали, — он кивнул подбородком на руку, стараясь, чтобы это прозвучало хоть немного естественно. Костя опустил глаза на гипс: — Сказали, что движения мышц могут спровоцировать повторное смещение. Он говорил почти равнодушно, но Рома вдруг слишком ясно представил себе, как выглядит любой лишний жест для человека с такой рукой: короткая вспышка боли, неприятное тянущее ощущение, необходимость всё контролировать. И от этого зрелище гипса стало ещё более угрюмым. — Ясно, — пробормотал Рома. Потом, не найдя ничего лучше, добавил: — Тебя слишком долго не было. Дети волновались. Костя медленно поднял взгляд. В его глазах промелькнул вопрос, который так и повис неозвученным: «Только дети?» Рома почувствовал, как лицо обдаёт жаром. Он отвёл взгляд к окну и пробурчал: — Они теперь думают, что я специально тебя уронил. Не знаю, что им говорить. — Завтра я им скажу, что это была чистая случайность, — Костя говорил так, будто речь шла о расписании дежурств или списке покупок. — Можешь не беспокоиться за свою репутацию. Справедливость обязательно восторжествует. Ты спать собираешься? Получив короткий кивок, Костя встал, подошёл к двери и одним щелчком выключил свет. Но тьма не принесла облегчения. Напротив, она сделала пространство между ними ещё более заряженным. Комната сузилась до дыхания, до шороха ткани, до редкого звука, с которым кто-то осторожно смещал вес тела. Рома слышал, как Костя пытается справиться с пуговицами рубашки левой рукой — шорох ткани, неловкие движения, прерывистое дыхание. В этой тишине любая мелочь становилась неприлично явной: как скользит рукав, как коротко и чуть раздражённо выдыхает Костя, как натягивается ткань под пальцами, в которых не хватает ловкости. Рома двинулся вперёд, сам не до конца понимая, в какой момент принял это решение. Шаг, другой — и он оказался совсем рядом, так, что Костя тут же удивлённо развернулся к нему. Воздух здесь казался плотнее и теплее, будто между ними осталось совсем мало места. — Давай я помогу тебе с одеждой, — негромко сказал Рома. Они замерли. В этой тишине дыхание Кости казалось оглушительным. Секунды растягивались, только подчёркивая, что Рома снова ляпнул что-то не то. Он вдруг отчётливо почувствовал собственное сердце: оно билось слишком быстро, и каждый толчок отдавался в горле. — Не стоит, — прозвучал едва слышный ответ. Но Рома уже не мог отступить с позиции. С каким-то странным упрямством он тут же забрал Костину левую руку и другой рукой коснулся манжета, нащупывая в темноте пуговицу. Он смотрел вниз, где белел край рукава и тонкое запястье, но ощущал, как Костя буквально прожигает его взглядом. Кожа под пальцами оказалась горячей, и даже через ткань Рома чувствовал, как напряжена рука у Кости, как он сдерживается, чтобы не отдёрнуть её сразу. Это было безумие, граничащее с одержимостью: так ведут себя люди, уже стоящие на краю пропасти и всё равно делающие ещё один шаг вперёд. Рома быстро справился с пуговицей на рукаве, а потом, окончательно чувствуя себя преступником, всё же протянул руки к пуговицам рубашки. Две верхние уже были расстёгнуты, и Рома нащупал третью и, разбираясь с одной, спускался к другой. Двигаться приходилось медленно, почти наощупь, каждая пуговица давалась с трудом, словно сама рубашка протестовала против такого вторжения. К счастью, ткань уже была выпущена из брюк, так что ему не пришлось дёргать или бороться с застёжкой на поясе. И всё равно он чувствовал себя так, будто делает нечто предельно личное, почти запретное. Закончив, он просто убрал руки и, не сказав больше ни слова, сбежал к своей кровати. Двигался он быстро и неловко, будто темнота могла его поймать. Разделся рывками, торопливо, не совсем попадая движениями в собственное тело, нырнул под одеяло и уставился в потолок. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышно на соседней койке. Рома лежал, не двигаясь, и слушал, как в груди всё ещё отзывается это короткое, опасное прикосновение, от которого ему было стыдно, и почему-то слишком тепло. *** Рому выдернуло из сна не сразу — будто кто-то осторожно потянул за край одеяла, липнущего к лицу и груди. Он дёрнулся, не понимая, где находится, и несколько секунд лежал неподвижно, с неприятным ощущением сна на коже, как после высокой температуры. Показалось, что звук ему просто приснился. Потом в дверь снова тихо постучали. Рома открыл глаза и первым делом повернул голову к соседней койке. В полумраке было видно, что Костя тоже не спит: лежит на спине и смотрит в потолок, и только потом переводит взгляд на дверь. Рома щурясь посмотрел на наручные часы. Шесть утра. — Я открою, — быстро бросил он, уже садясь. Пол был холодным. Рома наощупь натянул шорты, пригладил ладонью взлохмаченные волосы и, зевая на ходу, дошёл до двери. Задвижка лязгнула слишком громко для такого часа. На пороге стоял Коля Котов. Вид у него был такой, словно он лично сорвал государственную операцию. Очки съехали на кончик носа, уши пылали, пальцы беспомощно теребили край футболки. — А… — шёпотом сказал он. — Костя вернулся? Рома несколько секунд просто смотрел на него, всё ещё не вполне выбравшись из сна. Потом кивнул. — Вернулся. Коля явно хотел спросить что-то ещё — это было видно по тому, как он набрал воздух, как приоткрыл рот и тут же замялся. Но Рома уже начал просыпаться по-настоящему, а вместе с этим в нём включилась привычная раздражённая бодрость. — Слушайте, — сказал он так же вполголоса, но твёрдо, обращаясь даже не к Коле, а к коллективным детям, которые вчера не могли заснуть. — Дайте поспать человеку. После подъёма он ответит на все вопросы. Коля моргнул, ещё сильнее смутился и быстро кивнул. — Ага. Да. Хорошо. Я просто… — После подъёма, — повторил Рома и, не зло, а скорее окончательно, прикрыл дверь. Он повернулся. Костя смотрел на него. Не хмуро и не удивлённо — просто тихо и внимательно, как будто Рома только что сделал что-то, смысл чего ещё предстояло понять. От этого взгляда он вдруг почувствовал себя слишком бодрым и живым для шести утра. Рома прошёл обратно к своей койке и сел, проводя ладонью по лицу. В комнате снова стало тихо. И в этой тишине вдруг очень ясно показалось, что Костя как будто бы чего-то ждёт. Рома поднял на него глаза. — Ты вставать, что ли, собрался? Костя чуть шевельнул плечом. — Может быть. Вот и весь ответ. Как всегда — так, будто ничего лишнего сказано не было, но почему-то именно от этой сдержанности у Ромы внутри всё сразу собралось в тугой узел. Он встал, подошёл к спинке кровати, где висела рубашка Кости, снял её и машинально расправил. — Тогда давай одеваться. Сказал — и тут же внутренне напрягся, почти ожидая отказа. Вчерашний вечер что-то сдвинул, это он чувствовал, но не настолько же, чтобы Костя с утра принял помощь без сопротивления. Однако тот только сел, потом поднялся с кровати и, не споря, шагнул ближе. Это почему-то смутило Рому сильнее, чем если бы тот начал упрямиться. Он уже держал рубашку раскрытой, и Костя послушно просунул сначала здоровую руку в рукав, потом осторожно — вторую, в гипсе. Всё происходило совсем просто, по-бытовому, безо всякой драмы, и всё равно Рома ощущал каждое движение слишком отчётливо. Как ткань цепляется за локоть. Как Костя слегка задерживает дыхание, когда рукав проходит по предплечью. Как приходится поддёрнуть плечо рубашки чуть выше, чтобы гипс не тянул лишний раз. Рома начал застёгивать пуговицы на манжетах, потом спереди. Пальцы с утра слушались хуже, чем ночью. То ли из-за сна, то ли из-за того, что близость Кости по-прежнему каким-то дурацким образом мешала ему сосредоточиться на простейших вещах. Он старался смотреть на пуговицы, на петли, на ткань, куда угодно, только не в лицо. Но всё равно замечал. Щёки у Кости порозовели. Совсем немного, но этого хватило, чтобы Рома едва не сбился на очередной пуговице. Костя смотрел не на него, а куда-то мимо, в стену, через плечо, будто там происходило нечто крайне увлекательное. Вид у него был такой собранный и одновременно неловкий, что Роме неожиданно захотелось усмехнуться от какого-то странного облегчения. Значит, не ему одному тут не по себе. Он застегнул ещё одну пуговицу и, не поднимая головы, спросил: — Палец болит? Несколько секунд Костя молчал. Потом наконец разлепил губы: — Немного ноет. Рома кивнул, хотя этот кивок был почти не виден. — После подъёма надо будет сходить к фельдшерице. За таблеткой. Костя ничего не сказал. Рома застегнул последнюю пуговицу, отступил на полшага и, всё ещё не глядя на него прямо, добавил: — Я схожу. На это Костя тоже не ответил. Но молчание было уже не тем, вчерашним — острым, ледяным, настороженным. Теперь в нём было что-то другое. Как будто слова ещё не находились, и необходимость постоянно защищаться начала слабеть. Рома отошёл к своей кровати, давая ему пространство. Костя справлялся с брюками долго и неуклюже, но упрямо сам. Один раз едва не потерял равновесие, коротко упёрся бедром в край спинки, выдохнул сквозь зубы, всё-таки натянул их как надо. Потом сел, надел обувь — тоже не быстро, с той же раздражающей аккуратностью человека, который не собирается выглядеть беспомощным. Рома молча смотрел, делая вид, что вовсе не следит. Когда Костя, уже одетый, направился к двери, он на секунду остановился, будто хотел что-то сказать. Но в итоге только взялся за ручку. И только когда дверь за ним закрылась, Рома позволил себе выдохнуть нормально. Комната снова стала пустой, но уже не такой чужой, как ещё вчера. Он сел на край кровати, потёр ладонью шею и вдруг понял простую вещь: лёд между ними никуда не делся. Он всё ещё был здесь — холодный, хрупкий, местами острый. Но где-то по нему уже пошла первая трещина.