Boys, boys, boys

Но Рому не собрало и не отпустило. Ни после второй, ни после третьей, ни после пятой. Он уже перестал считать. Мир перед глазами замылился, как неудачный кадр со старой фотоплёнки, звуки вязли в воздухе, долетая до Ромы с ощутимым опозданием, а музыка перемешалась с гулом голосов в один серый фоновый шум. Гуляки разбились на группы по интересам и обсуждали всё подряд с такой жадностью, как будто бы до этого их заставляли молчать целую неделю. До Ромы долетали только отдельные фразы: — ... помнишь Полину? Она в прошлом году залетела от физрука, а он ей сказал: «ну это, наверное, не от меня, я же всё в тряпочку». Мы с девками теперь его так и прозвали — «Тряпочка»... — ... я сразу такой родился! В армянском детсаду пацаны после завтрака бреются, клянусь! — ... и прыгает в одних трусах по палате у девочек. Проспорил! Я его пообещала без трусов по всему лагерю прогнать... Рома просто сидел на своём месте и плыл по течению, только течение это было вязким и неприятным, оно медленно тащило его куда-то не в ту в сторону. В памяти снова и снова всплывала та фотография. Рома был уверен — если он зажмурится, она всё равно останется парить в темноте, как вспышка, которая ослепила и до сих пор не дала опомниться. Он пытался не думать о ней. Вслушивался в разговоры, но тут же терял нить. Кивал, когда к нему обращались. Иногда даже улыбался. Но стоило на пару секунд ослабить фокус — и фотография возвращалась: счастливые лица в солнечном свете, замерший момент, который почему-то царапал изнутри сильнее, чем должен был. Вспоминая бледное, перекошенное лицо Кости, Рома понимал: случилось что-то непоправимое. Или, может, непоправимым стало не само это «что-то», а то, как Костя на него отреагировал. Рома вдруг подумал: если бы тот повёл себя иначе — отмахнулся, рассмеялся, свёл всё к шутке, смог бы он сам сделать вид, что всё нормально? Он не знал. Что-то между ними сломалось, и теперь Рома сидел с этой криво вставшей деталью, как с занозой под кожей: ни вынуть, ни забыть. Хуже всего было то, что эта заноза будто обнаружила в нём самом что-то лишнее, неуклюжее и слабое. Что-то такое, с чем Рома не хотел иметь ничего общего. — Ро-о-ома! Маленькая ладонь опустилась на его колено. Рома почувствовал тепло через джинсу и с трудом сфокусировал взгляд. Щёки у Нины порозовели, глаза блестели, а улыбка то появлялась, то сползала, будто ей было трудно удерживать одно выражение лица. — Ты чего такой тихий? Вот уж не думала, что ты будешь сидеть и молчать всю дорогу! — Загадочный мужчина, — влезла Катя, напарница Нины. — Молчит, как скала. Нин, если тебе такой формат не подходит — давай меняться местами, я за двоих наговорю. Да, Ром? Рома не нашелся с ответом. Весь этот кокетливый шум казался ему чуждым и неважным. И тут он увидел, как Алексей поднялся из-за стола и пошёл к выходу. Это был шанс. — Пойду проветрюсь, — сказал он девушкам. — Не скучайте. И встал, не дожидаясь ответа. Алексей уже стоял снаружи, прикрывая ладонью огонёк зажигалки. Сигарета вспыхнула. Он затянулся, поднял глаза на Рому, но ничего не сказал. Рома остановился рядом. — Дай сигарету, — попросил он. Алексей протянул пачку, не особенно удивляясь. Рома вытащил одну, сунул в зубы, наклонился к зажигалке. Пламя дрогнуло, и он втянул себя противную горечь. Дым тут же обжёг горло, но Рома упрямо проглотил его. Он всё думал, как лучше начать, но, как бывало часто, сразу ничего не приходило на ум. Они молчали, но Алексей оценивающе поглядывал на Рому, как будто бы подозревал, что сейчас должно прозвучать какое-то откровение. — Слушай, — начал Рома без предисловий. — То, что ты тогда говорил... про Костю… ты имел в виду, что он… Алексей медленно выдохнул дым, потом улыбнулся так, как улыбаются на удачную шутку. — Педик? — подхватил он и коротко засмеялся. — Понял, наконец? Рома смотрел на него молча. Внутри что-то неприятно подобралось. Алексей продолжал, уже с ленивым удовольствием: — Ну и как он тебе? Смысл вопроса дошёл до Ромы не сразу. Несколько секунд слова просто висели между ними — липкие и не до конца понятные. А потом всё сложилось. Рома двинулся на Алексея. — Ты чего несёшь, — зло процедил он сквозь зубы уже готовый схватить обидчика, повалить и размазать по плитке под ногами. Алексей выставил руки вперёд. — Эй-эй, спокойно, борец. Я просто пошутил. Пьяные шуточки... Рома остановился, и Алексей продолжил: — Мы-то с тобой нормальные мужики, Тарасов. И ты, и я. Вон, Нинка к тебе как липнет, у неё, поди, уже по ногам течёт. Чего ты телишься? Она там тёпленькая сидит, ждёт, когда приласкаешь. Рома поднял взгляд на Алексея. Тот улыбался, и Рома только сейчас понял, какая мерзкая у него улыбка. Захотелось дать ему в челюсть только ради того, чтобы тот перестал так улыбаться. Рома и сам не понимал, что именно его так взбесило — как будто бы в словах Алексея было второе дно, которое никак не удавалось нащупать. — Ромка! Нина возникла из темноты, вцепилась Роме в локоть и буквально повисла на руке. — Там народ уже расползается. Будете на посошок? *** Небо над лагерем уже начинало бледнеть, в траве трещали сверчки, а где-то в глубине леса монотонно свистела ночная птица. Они замерли у корпуса второго отряда. Катя, бросив на прощание многозначительный взгляд, уже скрылась за дверью. — Так и не пообщались толком, Ром, — Нина вздохнула, глядя куда-то в сторону. — Когда ещё минутка выдастся. — Да найдём, — вяло бросил он. Будущее казалось чем-то далёким и туманным, там всё наверняка должно было решиться само собой. Придёт другое время, и эта липкая, душная необходимость проживать вечер, где всё пошло вразнос, исчезнет. Рома хотел просто сказать: «Ну, я пойду», но на эту короткую фразу у него не хватило решительности. В нём будто бы до предела разболтались все нужные винтики, те, которые обычно удерживали его целым. Он застыл рядом с Ниной, не в силах сделать ни шага. Нина вдруг шмыгнула носом, её лицо исказилось. По щеке быстро скатилась влажная дорожка. — Эй, ты чего! — прошептал Рома. — Ничего! — огрызнулась она, в голосе задрожала обида. — Я-то думала, что нравлюсь тебе, а ты... Рома, наконец, понял, что от него требуется. В каком-то полуживотном страхе от того, что на него сейчас обрушится ливень из слёз и упрёков, он быстро схватил Нину и привлёк к себе: — Нравишься. А потом наклонился и быстро прижался губами к её губам. Губы у Нины были сухие, чуть горячие и слишком мягкие, будто чужие. Ему тут же захотелось прервать этот поцелуй. Не потому что было мерзко — нет, не мерзко. Просто всё было не так. Не на своём месте, не в своё время, как будто бы не по его воле. Он целовал Нину так, как хватаются за поручень в трясущемся автобусе: лишь бы не упасть. На долю секунды она замерла, а потом, будто наконец поверив в то, что всё нормально, обеими руками обняла его за шею. Её пальцы цепко сжали ворот его олимпийки, и Рома почувствовал, как Нина прижалась ближе. От этого стало только хуже. Внутри у него всё сжалось в тугой, тупой узел, но он заставил себя не отстраняться. Это сработало, и это было самым отвратительным в происходящем: чужие слёзы остановились от прикосновения, которое он совершил из страха. Спустя очень долгое время Нина сама чуть отстранилась. Секунду они стояли совсем близко, и Рома не сразу смог разжать руки. Ему казалось, что если он отпустит её сейчас, все его предыдущие усилия окажутся напрасными. — Вот, — сказала Нина с деланным недовольством, вытирая ладонью щёку. — А то уже думала, ты совсем деревянный. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла дрожащей и неуверенной. Потом она поправила волосы, отвела взгляд и, уже почти обычным голосом, добавила: — Ладно. Пойду я. А то Катька там, наверное, уже всё на свете про меня придумала. Рома кивнул, стараясь не выдавать внутреннего облегчения. Как только щёлкнула дверная задвижка, он медленно зашагал по направлению к своему корпусу. Окно в вожатской чернело на фоне стены, как провал. Рома вдруг понял, что боится туда идти. Он остановился, привалился спиной к сосне и тяжело втянул воздух. Где-то там уже спал Костя. И только теперь Рома сообразил, что ни разу не видел его раздетым. Будто тот нарочно дожидался, пока Рома уснёт, чтобы в темноте снять одежду и тихо юркнуть под одеяло. Утром — наоборот — вставал раньше. Значит, держался на расстоянии. Значит, было, что скрывать. Рому затошнило от одной этой мысли. Но память тут же, как назло, подсунула ему тот эпизод после купания: Костя стоит позади него и наносит масло на обгоревшую спину. Осторожно, почти невесомо касается его кожи, вызывая волны мурашек... Тело отозвалось сразу, без спроса, раньше, чем он успел что-то осознать. Жар прокатился от шеи вниз и свернулся в штанах тугим и стыдным спазмом. Рома судорожно вдохнул и, сам себе не веря, схватился за пах: в штанах ломило и распирало от накатившего возбуждения. Костины пальцы на его коже... Нет. Нет, нет, нет. Он вцепился в сосну так, что под ногти полезла жёсткая кора. Ему казалось, что его сейчас разорвёт изнутри от ужаса и омерзения: его собственное тело поднялось против него. В груди стучало так сильно, будто сердце пыталось выломаться наружу, лишь бы не становиться соучастником этого процесса. Рома задыхался. Он резко развернулся и упёрся лбом в ствол, пытаясь продышаться, но каждый суматошный вдох только сильнее подчёркивал, что с Ромой творится что-то ненормальное. Его мутило от самого себя. Желудок сжался. Мир качнулся, сосны поплыли длинными и кривыми тенями, как в кошмарном сне. Рома отшатнулся, сделал полшага в сторону, сложился пополам, и его вывернуло прямо в траву. Сначала резко, мучительно, до слёз в глазах. Потом ещё раз — уже почти пусто, судорожно. Он стоял, согнувшись пополам, одной рукой держась за сосну, другой упираясь в колено, и его трясло так, будто его только что вытащили из ледяной воды. Во рту было горько, в носу жгло, горло саднило. Он медленно выпрямился. Перед глазами поплыли мутные круги. Рома сглотнул, поморщился от кислого привкуса и вытер рот тыльной стороной ладони. — Нина... Нина... — забормотал он себе под нос. Как будто бы это заклинание должно было снять с него какие-то злые чары. Как будто это было верным ответом в кроссворде, куда по ошибке вписали какое-то другое слово. Он ещё секунду стоял, держась за сосну, а потом выпрямился и, пошатываясь, пошёл к умывальникам.