Boys, boys, boys

Всё купание Костя просидел в тени под навесом, загнув верхнее поле своей шляпы. Стоило ему достать блокнот и карандаш, как вокруг немедленно собралась очередь из девчонок, мечтавших о портрете. Калина даже в первый заход в воду не пошла: сидела тише мыши, только спину держала прямо и время от времени нервно поправляла волосы, пока Костя делал набросок. Когда Рома выгнал детей из реки обсыхать, он тоже подошёл и встал сбоку, вместе с остальными наблюдая за этим почти колдовским делом. Рисование и правда было похоже на фокус. Костя почти не задерживал карандаш: штрихи ложились быстро, легко и уверенно, и из беспорядочных, на первый взгляд, линий постепенно проступало лицо. Сначала овал, потом глаза — большие и живые, потом вздёрнутый нос, упрямый подбородок, завитки у лба. На бумаге возникала не просто девочка, а именно Калина — с характером и забавной важностью, с какой она сейчас старалась сидеть неподвижно. — Ну как там? — шёпотом спросила она, едва шевеля губами и боясь испортить позу. — Полный отпад, — так же шёпотом заверил её Рома. Костя только улыбнулся краем рта, не поднимая глаз от бумаги. — Всё, Лен, можешь выдыхать, — объявил он через пару минут. — Главное я поймал, потом уже спокойно закончу. Калина тут же вскочила и склонилась над рисунком. — А-а-а, Костик! Класс! — выдохнула она, качая головой от избытка чувств. — Я тут такая... ну ваще... такая красивая! Ну ваще! — Я ничего не приукрашивал, — серьёзно сказал Костя. — Всё как в жизни. Правда, Ром? Он поднял голову, посмотрел на Рому и хитро прищурился. — Один в один, — подтвердил Рома. — Не отличишь. — Небольшой перерыв! — объявил Костя, складывая блокнот. Девочки разочарованно зашумели и отошли в сторонку, уже шепчась о том, кто будет следующей. — Ром, мы уже согрелись! — крикнул кто-то из пацанов. — Можно в воду? — Ещё десять минут! — отозвался Рома и уселся на песок рядом с Костей. — Долго учился? — спросил он, кивнув на блокнот. — Рисовать? — уточнил Костя. — Да. И до сих пор учусь. — Значит, будешь учителем рисования? — Если придётся, — пожал плечами Костя. — Но вообще я, типа, историк. Я думал, это заметно. — А-а, точно, — вспомнил Рома. — Древние греки. — Иногда ещё и римляне, — усмехнулся Костя. — Куда без них. — И чем они тебе так сдались? Костя откинулся на локти, глядя куда-то мимо воды, туда, где солнечные блики дрожали на листве. Вид у него сразу стал сосредоточенный и серьёзный. — Тем, Ром, что мы всё ещё донашиваем их старые шмотки. Только называем это «современной культурой». — В смысле, шмотки? — не понял Рома. — В переносном, конечно... — Костя повернул голову и пристально посмотрел на Рому. — Эти ребята в простынях уже отлично понимали, что человек — это не венец творения, а ходячая катастрофа. И никак не пытались это приукрасить. У них герой может быть храбрым, великим, благородным — и при этом обидчивым, жестоким, мелочным. Возьми хоть Ахилла: с одной стороны — машина для славы, с другой — ребёнок, которому отдавили самолюбие. И всё, полмира в огне. Рома хмыкнул. — Мрачновато как-то. — Зато честно. Такого, что «будь послушным мальчиком, и всё будет хорошо» у греков не встретишь. У них все живые. Боги ревнуют, мстят, пакостят, лезут не в своё дело, спят с кем попало и вечно выясняют, кто тут папка. Там нет ни одного идеального персонажа. Весь Олимп — как наш лагерь, только с бесконечными возможностями творить всякую лажу. Рома всё-таки усмехнулся. — Сравнение, конечно, мощное. Костя оживился ещё сильнее, явно окончательно въехав в любимую тему. — Да потому и цепляет, что ты видишь эти сюжеты каждый день. Хочешь историю про самоуверенность — вот тебе Икар. Первый парень на деревне, который решил, что он умнее законов природы, и совершил эффектный прыжок в вечность. Хочешь про любовь, унижение и месть — вот тебе Медея. Жутко, кроваво, но из головы не выкинешь. А Одиссей — вообще гимн человеческой изворотливости. Боги его топят, циклопы жрут, а выплывает он на чистой наглости и умении вовремя прикинуться сумасшедшим. Не потому что он «ударник производства», а потому что упрямый, хитрый и слишком живучий, чтобы сдаться. — Это который десять лет домой добирался? — спросил Рома. — Жену его, конечно, жалко. — Её — бесспорно, — кивнул Костя. — Но типаж-то вечный! Человек, который всегда выкрутится. Местами мутный, местами блестящий, но абсолютно настоящий. Мы же все такие. Мечемся между «надо» и «хочу», как Антигона, влюбляемся в собственные фантазии, как Пигмалион... — М-м, — протянул Рома, выудив из памяти кадры из популярного кино. — Как в «Формуле любви», что ли? Оживить статую, чтобы не так одиноко было? Костя повернул к нему голову и довольно щёлкнул пальцами. — В точку! Именно. Всё это — их наследство. Греки первыми написали инструкцию к человеку, понимаешь? Только её почти не читают. Все пялятся на статуи и думают, что античность — это белый мрамор и скука смертная. А они, между прочим, эти статуи в дикие цвета красили. У них всё было живое. Через край. На разрыв. Он замолчал, снова уставившись куда-то за горизонт. Роме в этот момент показалось, что Костя старше его не на три года, а на целую вечность. Он просто не знал, что отвечать на таком уровне — все слова казались слишком мелкими. — Что ж, — наконец выдавил он. — Учитель из тебя выйдет лютый. Был бы у нас в школе такой историк, я бы, может, и даты не путал. Костя повернулся к нему и хитро прищурился. — Загрузил я тебя своими греками? Извини. Стоит рот открыть — и всё, тормоза отказывают. Ты одёргивай меня, если что. — Нормально, — бросил Рома, поднимаясь и отряхивая шорты от песка. — Мозги проветрил. Он набрал в грудь воздуха и гаркнул на весь пляж: — Первый отряд! Хватит жариться, все в воду! *** — Обгорел, — вздохнул Костя, обходя Рому по кругу. — Вот невезуха... Рома только что, морщась, стянул через голову майку. Кожа на плечах и спине горела и ныла, словно её натёрли наждаком. Стоило шевельнуться — и по спине сразу проходила горячая, колкая боль. Сам он мог разглядеть только плечи: багровые, блестящие, с тонкой, уже начинающей лопаться кожей. — Сам виноват, — буркнул он. — Одеваться надо было. Дети на пляже так набесились, что в тихий час из палат не было слышно ни звука. Рома тоже почти не уходил с солнца: купался с отрядом, следил, чтобы никто никого не «топил», потом ещё играл с парнями в пляжный волейбол — и всё это в одних шортах. Получил, в общем-то, вполне предсказуемый результат. Костя тем временем присел на пол, вытащил старый чемодан из под кровати, открыл его и достал оттуда небольшой пузырёк. Поднявшись, он протянул его Роме. — Вот, держи. Облепиховое масло. Хорошо помогает от солнечных ожогов. — он усмехнулся. — Уж мне ли не знать. — Спасибо. Рома взял пузырёк, повертел в пальцах. На этикетке была нарисована веточка облепихи, ниже значилось: «Бийский витаминный завод». Он открутил колпачок, повозился с тугой пластиковой пробкой, плеснул немного масла на ладонь и осторожно растёр по одному плечу. Потом повторил это с другой рукой. Кожа под пальцами была горячей. — Намажешь спину? — Он протянул пузырёк обратно. — Я не дотянусь. Костя на мгновение замешкался. — Да не ссы, — сказал Рома. — Не рассыплюсь. Костя, наконец, забрал пузырёк, и Рома повернулся к нему спиной. Первое прикосновение было таким осторожным, что Рома вздрогнул сильнее, чем от боли. Костя едва коснулся его между лопаток, почти невесомо, будто пробовал воду, и только потом медленно провёл ладонью вниз. Масло было прохладным, а пальцы — тёплыми. По коже сразу побежали мурашки. — Больно? — спросил Костя. — Нормально. — слишком быстро ответил Рома. На самом деле было не то чтобы больно. Скорее странно. Костя мазал его так бережно, будто имел дело с хрустальной вазой. Он не втирал масло, не давил — только осторожно распределял по коже кончиками пальцев и всей ладонью. Так сосредоточенно, что от этого становилось ещё более неловко. Рома уставился в стену перед собой и стиснул зубы. Да что он так нежничает, в самом деле. Именно из-за этого всё делалось каким-то дурацким. Если бы Костя просто бухнул масла пол-ладони и размазал, как штукатурку, было бы легче. А он возился с ним, как с больным ребёнком. И от этой осторожности, от тёплого дыхания где-то рядом, от редких, как будто случайных касаний вдоль позвоночника по телу то и дело пробегала короткая дрожь. — Больно? — снова спросил Костя. — Да нет, — буркнул Рома. — Щекотно просто. Костя ничего не ответил. Несколько секунд прошло в молчании. Снаружи сонно шумели сосны, где-то далеко хлопнула дверца, кто-то крикнул на улице и тут же смолк. В комнате было жарко, в воздухе пахло терпковатым запахом облепихи. Костя провёл ладонью вдоль лопатки, потом осторожно, почти кончиками пальцев, размазал масло у самого основания шеи. У Ромы снова выступили мурашки — совсем некстати, как назло. Он сердито дёрнул плечом. — Я почти закончил. — сказал Костя. — Да прекрати ты так... — Рома осёкся. — Как? Рома помолчал. — Никак, — буркнул он. — Давай уже. Костя ничего не ответил, только закончил быстрее и уже без лишних вопросов растёр остатки масла по пояснице. Наконец он отступил на шаг. — Всё, — сказал он. — Теперь минут пятнадцать надо подождать, чтобы впиталось. И не одевайся пока. И вообще лучше ни к чему не прикасайся, а то всё испачкаешь. Рома фыркнул, опустив взгляд на собственные руки. — Ну классно. Буду стоять тут как пугало. Костя вдруг посмотрел на него как-то особенно оживлённо, будто в голове у него щёлкнула новая идея. — Хотя... — протянул он и тут же кивнул в сторону окна. — Встань туда. — Зачем? — Встань, встань. У окна свет хороший. Рома недоверчиво посмотрел на него, но всё же шагнул туда, куда велели. Костя тем временем подтащил стул, устроился поудобнее, положил на колени блокнот и открыл его. — Ты что, рисовать меня собрался? — прищурился Рома. — А что? — Костя взял карандаш, уже улыбаясь. — Проведём время с пользой. Ты сохнешь, я работаю. Всем хорошо. — Ладно, — согласился Рома. — Только чур без этих подробностей. — он покосился на своё плечо. — Идёт. — согласился Костя.