Цена чести

Wafia - Heartburn

По утрам во дворце огня обычно тихо, и особенно тихо в великую поминальную неделю. Но не сегодня. Не сказать, что все на ушах, но узкие круги советников Хозяина Огня взволнованы. До владыки дошли тревожные известия, и на рассвете он велел собрать консилиум. Приказ тотчас был исполнен. Совет собрался в малом тронном зале без большого количества свидетелей. Тяжёлые портьеры задернуты, факелы горят ровно, не чадя. За круглым столом из камня сидели: Лорд Огня Озай во главе, справа от него — генерал Джао, слева — старейшина совета, седой как лунь, с цепкими глазами. Далее — двое приближенных советников, дворцовый судья в чёрной мантии и сухонькая старуха с жёсткими глазами — та самая наставница Рин, которую принц Зуко видел давным-давно, но всё же припоминал. Джао сидел, поигрывая перстнем на пальце, и не скрывал усмешки. Озай был холоден, как лёд. Зуко — он же виновник всего, стоял в центре зала, прямой, как струна. — Ты в курсе, зачем мы тут собрались. Говори, — велел Озай. — Я исполнил свой долг перед семьей и Нацией, — Зуко говорил ровно, но в голосе слышалось напряжение. — Этой ночью княжна Ка Рин и я стали мужем и женой перед богами. — Что вы имеет в виду, принц Зуко? — Судья сщурил свои небольшие глазки, — О каких богах идет речь? — Не уж-то принц Зуко хочет сказать, что совершил обряд консумации? — Джао по-прежнему покручивал перстень на пальце, подводя к главному. — Я здесь, чтобы заявить, — Зуко перевёл дыхание, — что княжна Ка Рин и я отныне связаны не только помолвкой. Генерал Джао прав — мы исполнили обряд консумации. Зуко не роняет лица. Хотя знает, что за эти слова ему грозит плаха. Сам Хозяин Огня так сказал. В зале повисает тишина. Джао поднимает бровь, потом усмехается. — Что за чушь? — он откидывается на спинку стула, бросая кручение перстня, — Это что, какая-то глупая шутка? — Это не шутка. Разве похоже, что я шучу, генерал? — Полагаю, — Джао не спешил верить каждому слову, изреченному из уст наследника, — Что у принца есть доказательства? Благо, они есть. Благо, княжна не спалила ложе, что они разделили. Зуко разворачивает свёрток простыни, который всё это время сжимал в руках. На белой ткани алеют совсем небольшие вкрапления. Стыдиться тут нечего: будь всё официально, эти простыни бы все равно трясли старухи-прислужницы перед свидетелями. Но Зуко почему-то стыдится. Он быстро подавляет этот укол в груди. Не пристало принцу о таких вещах переживать, в конце-концов. — И вы полагаете, что все мы поверим в то, что… — Джао прищуривается, — что, при всем уважении, повелитель, этот никчёмный, изгнанный мальчишка соблазнил княжну? — он поворачивается к Озаю. — Ваше Величество, это смехотворно. Они друг друга всю жизнь ненавидели. Весь двор знает. А теперь — бац! — внезапная страсть? Нестыковка. Всё это не более, чем спектакль, чтобы сорвать нашу с ней помолвку, которую вы обещали организовать. — Зачем бы ему это делать? — спрашивает старейшина, — Способ весьма не благородный. — Зато действенный. — Джао кривит губы. — Он не может вынести, что княжна достанется другому, как капризный мальчишка. Или это вовсе её затея — она не хочет замуж, вот и подговорила принца разыграть эту фикцию. Они сговорились. У обоих есть мотив. — У меня есть доказательства, — повторяет Зуко, кивая на простынь, как бы напоминая про наличие этого постыдного клочка ткани. — Доказательства? — Джао встаёт, подходит, смотрит на пятна. — Это? Пара капель крови? — он усмехается. — Может, она порезала палец. А может, это вообще не её кровь. Вы, принц, на днях поранились? Я вижу, у вас на руке повязка. Любой дурак может порезаться и выдать себя за любовника. А свидетельств, что было именно то, о чём вы говорите, — нет. Он обходит стол, останавливается напротив Зуко. — Вы — изгнанник, которому нужен якорь, чтобы вернуться. Она — девушка, которую хотят выдать за пока ещё неизвестного ей человека. Этого достаточно, чтобы провернуть этот… фокус. Старейшины зашумели. Озай молчал, непроницаемо изучая сына. Затем одним лишь взглядом приказал старухе, что надобно делать. Старуха-наставница поднялась, подошла, склонилась над тканью. Провела пальцем, всмотрелась в рисунок и разводы. — Обмана быть не может. Это не кровь из раны, — сказала она сухо. — Я подтверждаю. Княжна была невинна до этой ночи. Это я тоже подтверждаю. — Вы можете утверждать что угодно, — Джао усмехнулся. Он вдруг выступил в роли главного обвинителя и линию нападения выстраивал умело. Но Зуко был спокоен: ведь он всё-таки свершил то, о чем сейчас говорил при всех. И ничто — и даже гнев Джао не могли бы этого изменить. — Пусть так. Но где гарантии того, что это не следы какой-нибудь прислуги или другой придворной дамы? Кто-нибудь видел, принц Зуко, вас, входящим в покои княжны? — Принцесса Азула самолично застала принца выходящим из покоев княжны. — Хозяин Огня вдруг нарушил молчание, и эхо его голоса горячей волной прокатилось по залу. Или так Зуко его воспринял. Он, хоть и сохранял королевское спокойствие, в глубине души страшился гнева отца за неподчинение. А гнев непременно будет. — Это не отменяет того факта, что в покоях могла находиться служанка, с которой и могла состояться близость. — Это абсурд! — Зуко вспылил, и даже простыня полетела к ногам, — Зачем мне спать со служанкой при живой невесте?! Вы слышите себя, генерал Джао? — Княжна благочестива и целомудренна. И пусть я знаю девушку не так давно, но за всё время нашего знакомства, убедился в этом. Она не совершила такой грязный финт! — Вы верно подметили, генерал. — Зуко не смог сдержать просящейся наружу усмешки, и всё, лишь бы насолить Джао, — Вы знаете её не так давно. Затем Джао позволил себе непозволительное, вышел из себя в присутствии правителя Хозяина Огня, обрушившись с нелестными словечками в адрес его наследника, — — Мерзавец! Смеешь дерзить мне?! — Смеете дерзить мне? — Тут же парировал Зуко, напоминая о том, что он хоть и изгнанный, но всё ещё принц, второй по значимости человек в стране, и что он — не ровня пусть и командующему генералу, — На простыне её кровь. Можете не сомневаться. Пришла пора вмешаться Лорду. Он, не глядя на сына, обратился к одному из старейшин, — — Как ещё мы можем это разрешить? — Быть может, осмотр на всё прольет свет. — Сухо изрек старейшина, а Джао тут же подхватил, цепляясь за свои жалкие надежды, будто те могли оправдаться. — Я требую осмотра! — Джао поворачивается к Озаю. — Если княжна действительно лишилась невинности той ночью — пусть это подтвердят лекари. Если нет — мы поймём, кто здесь лжёт. Озай кивает. — Осмотрите княжну, а затем приведите её сюда. Её мы тоже допросим. Один из хранящих абсолютное молчание слуг подорвался с места — отправился звать лекарей. Старуха-наставница удалилась с ним. В зале снова воцарилась тишина. Зуко стоял, сжимая кулаки, и смотрел на дверь, за которой вот-вот должна была появиться она. Бледная, растерянная, с его поцелуями на шее, с его запахом на коже. «Прости, — подумал он. — Я не думал, что будет так. Я не думал, что они посмеют». Скоро в покои Рин ворвутся неизвестные ей люди, наверняка напугают и потревожат покой. И во всём виноват один лишь Зуко. И всё, что ему остается делать — лишь ждать. Под тяжелым взглядом собственного отца. Не нужно читать мысли, что понять, что он хочет сказать: «Ты вновь пошел против моей воли, сын, и ты поплатишься». Но Зуко не боялся расплаты. Это было не важно. Через полчаса в малый тронный зал вошла Ка Рин, шатаясь, с бледным лицом и красными глазами. На шее — следы его губ, которые она не успела спрятать. Платье было застёгнуто на пуговицы, но воротник сбился. И вошла она не одна, а в сопровождении целой свиты целителей и наверняка придворных повитух, которые знают в таких делах. Зуко смотрел лишь на неё, но она не смела смотреть в ответ. Не смотрела на Джао. Только на Озая — и то мельком, опустив взгляд. Слова ей не дали. — Говорите, — велел судья, обращаясь к лекарям. Старший из них, седой, с цепкими глазами, шагнул вперёд. — Княжна лишилась невинности, — говорит он сухо. — Следы соответствуют тому, о чём заявил принц. — О, — Джао приподнимает бровь. — Какая удача. Прямо кстати. Прямо в нужный момент! Накануне расторжения их помолвки. Принц саботировал её. — Вы сомневаетесь в осмотре, генерал? — старуха поджимает губы. — Я сомневаюсь в том, что она действовала добровольно, — Джао повышает голос. — Посмотрите на неё! Она разбита. Она не в себе. Вы считаете, что женщина в таком состоянии способна на страсть? Это насилие, господа. Мальчишка наверняка принудил девушку! — Вы оскорбляете княжну, — сухо замечает старейшина. — Я защищаю её, — парирует Джао. — Она — жертва. — Тогда вы оскорбляете принца. Это серьезные обвинения. Он обвел метающим молнии взглядом совет, — Принц Зуко попросту взял её силой, без свидетелей. Посмотрите на неё, посмотрите! И все взгляды вмиг переметнулись с потерявшего здравомыслие Джао к ней. Коварный генерал увидел прореху в идеальном плане Зуко, и ударил по ней: Ка Рин и впрямь выглядела не как осчастливленная первой ночью с принцем девушка, а как… жертва. Глаза красные, волосы спутанные, на шее проступает синева, лицо бледнее снега. — Она дрожит, как осиновый лист! Она напугана. Интересно, почему? — Может быть, потому что вы подняли её с теплых простыней на рассвете? Потому что целая армия лекарей ворвалась в её покои? Потому что привели сюда без объяснений? — Зуко так просто не сдавался, — Княжна была со мной в одном ложе по доброй воле. Голос прозвучал как-то глухо. И Зуко знал почему, — Она не сопротивлялась. Что-то внутри садануло лишь на краткий миг. А по доброй ли воле? Он не был в этом так уверен. Он помнил её лицо — бледное, с расширенными от страха зрачками, с дрожащими губами, когда он вошёл в неё. Помнил, как она вцепилась в простыни, как зажмурилась, будто надеясь, что это не происходит на самом деле. Помнил, как слёзы текли по её щекам, а она не издала ни звука. «Не по доброй воле, — пронеслось в голове. — Ты взял её силой. Ты чудовище». А Джао будто прочел, — — Она и не могла сопротивляться, — перебил Джао. — Вы — принц. Что она могла сделать? Сжечь вас? Её бы казнили! Принц Зуко обвиняется в обесчещивании княжны Ка Рин. Законы Нации Огня карает это смертью. Я требую правосудия, Ваше Величество. Озай молчал, глядя на сына. Он даже не повел бровью, когда Джао выдвинул обвинения. Зуко стоял, не опуская головы, но в груди колотился страх, который он не показывал. Он знал, на что шёл. Не был уверен, что отец не кинет ему смертный приговор, как когда-то кинул вызов на Агни Кай. Но другого выхода не было. Джао же намеренно выбрал эту стратегию, чтобы подвести соперника под огонь. Надругательство над женщиной в царстве огня считается тяжким преступлением, за которым следует сжигание заживо. Хозяин Огня, однажды вызвав собственного сына на Агни Кай, не почурался бы во второй раз его и вовсе казнить. Так Зуко предполагал, но всё же надеялся, что Озай не допустил бы этого. — Что скажешь в свою защиту, сын? — спросил Озай, — Генерал обвиняет тебя в страшном преступлении. — Княжна Ка Рин была обещана мне, наследному принцу Огня Зуко, сыну Озая, внуку Азулона, правнуку Созина, в возрасте пяти лет. Тогда Зуко решил играть по правилам совета и ненавязчиво напомнил, что он происходит из ветви правителей, которые априори не способны на преступление. И если Озай не согласится с этим, значит признает свою родословную — ничего не значащей, подобной простым смертным, а не богам. — Нас скрепили помолвкой перед всем двором. Она — моя наречённая. По законам предков, муж имеет право на свою жену, даже до свадьбы, если помолвка нерушима и не расторгнута. — Помолвка ещё не была расторгнута, — подал голос старейшина. — Именно, — Зуко повернулся к совету. — Я не нарушал закон. Я исполнил свой долг. Я взял то, что принадлежит мне по праву рождения и крови. Мы связаны обещанием. И я требую, чтобы совет признал этот союз состоявшимся. Мы не просим королевской свадьбы. Мы просим справедливости. Старейшины зашептались. — Узнаем у княжны, — Озай не задал вопрос, он потребовал. Затянувшийся спор ему начал порядком поднадоедать, — Произошло ли между вами и принцем Зуко то, о чём он говорит? Она молчала. Долго. Так долго, что Джао дёрнулся. — Вы должны ответить, — прошипел Джао, поторапливая растерянную девушку. — Да, — сказала она тихо. — Произошло. — По доброй воле? — спросила судья. Ка Рин сжала губы. Посмотрела на Зуко — впервые за всё время. А Зуко успел прожить тысячу мыслей: отведет ли её слово его на эшафот или спасет? Погибель или жизнь? Жизнь или погибель? Одно её слова — и его судьба решена. Но даже если Зуко ждет за это верная смерть, ему было бы не жалко отдать за это жизнь. Всё, лишь бы не видеть её в объятиях этого мерзкого сального Джао. — По доброй воле, — вдруг сказала княжна. Зуко выдохнул. Совсем не слышно. — Не верю! — Джао стукнул кулаком по столу. — Они спелись! Она защищает его! Принц пригрозил ей! Она могла не сопротивляться из страха. — Я не боялась, — перебила Ка Рин. Все замолчали. Настало её время говорить. — Если бы принц Зуко напал на меня, я могла его сжечь, — сказала она ровно. — Если бы я не хотела — его бы здесь не было. Точнее, его бы вообще нигде не было. Какая дерзость! Старейшины и советники чуть не лопнули от возмущения. И лишь Озай сохранил самообладание. Но Ка Рин по-другому и не смогла бы. Она вдруг подняла голову, прогнала дрожь, — — Я сделала выбор. Не одобряйте его, не понимайте, не принимайте. Но не выставляйте всё так, будто меня принудили. Я позволила принцу Зуко сделать то, что должно жениху. — Я предлагаю, — Джао не сдавался, — отложить решение. Княжна не в себе. Принц настроил её против меня. Это заговор! — Вы тянете время, генерал, — Зуко шагнул к нему. — Вы просто хотите заполучить то, что вам не принадлежало никогда. — А вы хотите получить то, на что не имеете более права! — Джао не отступил. — Довольно, — Озай стукнул по столу. Тишина накрыла зал, будто всех окатило ледяной водой. Он помолчал. Посмотрел на сына. На Ка Рин. На Джао. И казалось бы, у владыки царства огня есть дела куда более важные — например, военные советы, нежели чем совещания по поводу потери чьей-то невинности. — Совет удаляется для совещания и принятия решения, — Объявил он. Теперь судьбы Зуко и Ка Рин были в руках Лорда, совета и… одних лишь богов. Оставалось лишь ждать. Зуко хотел бы остаться с Рин, но сейчас ему нужно было увидеться с дядей, пока до него не дошли дурные слухи, а они во дворце разносятся быстро. Пусть уж лучше он сам всё расскажет.

***

Она сидела на скамье, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Княжна тотчас поспешила откланяться, когда внепланово собравшийся совет ушел на совещание. Прочь из малого зала, пока отец, наверняка уже обо всем осведомленный и успевший впасть в праведную ярость, не подловил её у дверей. Да и принц… учинивший эту катастрофу даже не удостоил взглядом — развернулся и просто ушел. Что ещё оставалось делать, как не бежать туда где всё знакомо и безопасно? Или хотя бы обладает хрупкой иллюзией того. Она поспешила в ту самую беседку, где когда-то великий генерал Айро давал ей уроки и устраивал чаепития. Вода в пруду была чёрной, неподвижной — как всё, что происходило внутри неё. Луна уже не отражалась в ней бледным пятном — рассвет разгорелся, вместо неё Ка Рин видела только его лицо — со шрамом. И свои руки, которые в эту ночь, его не оттолкнули. — Я знал, что найду тебя здесь, — голос Айро прозвучал мягко, почти шёпотом. Она не вздрогнула, — Можно? — Я всегда вам рада, Айро, — ответила она, не поворачиваясь. Собственный голос звучал как-то глухо, будто из колодца. Он вошёл в беседку, сел рядом — не тесно, но близко. Достал из-под длинных рукавов небольшой термос и две глиняные чашки. — Чай? — спросил, будто мир не рушился. Она почти улыбнулась. Получилась лишь тень улыбки или её жухлое и подобие. — Вы всегда с чаем, генерал. — Он согревает изнутри, — Айро разлил дымящийся напиток, один стакан протянул ей, второй оставил себе, — И приводит мысли в порядок. — Вы, конечно, уже в курсе? — Зуко сам мне рассказал. — Про слезы, скупо хлынувшие из глаз племянника, Айро тактично умолчал, хоть Зуко и впрямь их пролил, низко склонив голову на своей исповеди. — И что вы думаете? — спросила Ка Рин, принимая чашку, но не отпивая. — Он поступил правильно? — Он поступил так, как считал нужным. Правильно это или нет — покажет время. Время. Сколько его? Полчаса? Час? Вряд ли совет будет долго обмусоливать брачную ночь принца. — Джао требует казни. Даже лишение прав на престол кажется не таким тяжелым наказанием… — Рин вдруг на мгновение отстранилась от своих бед. От позора, на который её обрек принц, если решение вынесут не в их пользу. И задумалась о нем. — Он глупый дурак! Знал ведь, что его могут сжечь живьем! Зачем он это сделал? Ну зачем? — Потому что боялся потерять тебя. И выбрал единственный способ, который видел. Айро тяжело вздохнул, и во вздохе этом откликнулась усталость всех его прожитых лет. — Вы его оправдываете? — Нет, — он покачал головой. — Я просто знаю его. Он не хотел тебя обидеть. Он хотел тебя удержать. И не нашёл другого выхода, кроме самого страшного. Я предчувствовал, что он что-то задумал, но не успел предотвратить… За то меня прости. Я потерял бдительность. Теперь уж поздно махать кулаками. — Вы… — Рин поджала пересохшие губы, — Вы ничего не смогли бы поделать, так или иначе. Не корите себя. Но Зуко… — Имя его застыло где-то комом в горле, — Всё решил и за меня. — Вы похожи, но в то же время вы разные, — Айро поставил чашку. — Ты принимаешь удар. Он — бросается в бой. Она сделала глоток чая. Горьковатый, с древесной ноткой — то был вкус детства. Вкус этой беседки. — Я не злюсь, — сказала она, удивившись собственным словам. — Нет? — Нет. И это, наверное, самое странное. Я должна была бы кричать, проклинать его. А у меня внутри… пусто и тихо. Как в этом пруду. Ни ряби. — Это пройдёт, — тихо сказал Айро. — Пустота уходит. А туда, где была пустота, приходит что-то новое, чтобы её заполнить — так обычно бывает. Интересно, прошла ли пустота внутри генерала Айро после потери Лу Тена? Рин думает об этом вскользь, чтобы отвлечься. — Всё же, он поступил неправильно, — тихо сказала Ка Рин. — Да. — Айро не стал спорить. — Но он поступил так, потому что боялся потерять тебя больше, чем понести за это наказание. И это не оправдание. — Я знаю, — она подняла глаза. — Но я не смогу простить его. — И не надо. Прощение… оно или приходит со временем, или не приходит никогда. В любом случае, нужно время, чтобы это выяснить. — А вы? — Её уставшие глаза вдруг фокусируются на благородном и старческом лице собеседника. Сейчас Рин даже будто видит их с Зуко фамильное сходство, — Будь вы на моем месте… Вы бы простили? Айро посмотрел на неё долго. В его золотых глазах не было ответа — только рассветное солнце. — Я не на твоём месте, дитя. Я старик, который видел много смертей, предательств, разбитых судеб. И поэтому я научился не судить. Только понимать. — И что вы понимаете? — Что вы оба — ещё совсем дети. Раненые, испуганные, загнанные в угол дети. Он — изгнанник, который хотел удержать хоть что-то, ведь у него отобрали почти всё одним днем. Ты — девушка, которую хотели вручить кому-то другому, как трофей. — Это любовь? — спросила она. — Такая? Айро долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на чёрную воду. — Любовь, дитя, бывает разной. Она не всегда пахнет розами и не всегда звучит как музыка. Иногда она пахнет кровью и пеплом. А потом он задумчиво пробормотал несколько раз: «Кровью и пеплом…», но Рин не стала переспрашивать, что это значит. Она молчала. Смотрела на чай, на пар, и на просыпающийся сад, который уже не казался ей прежним. Она знала — минувшая ночь всё расколола на «до» и «после». — Что теперь будет? — Спросила она, страшась ответа. Будто Айро его знал. — Совет решает. И, кажется, я должен им посодействовать. Допивай чай и ни о чем не тревожься. Скоро все разрешится. Генерал расправил складки своей накидки и торопливо покинул беседку, будто его ждал вопрос жизни и смерти. «Дети, — думал второпях он. — Какие же вы ещё дети. Даже после всего».