Цена чести

Lawless, Dream Harlowe — In the Name of Nothing

Все участники неофициального совета, переросшего в закрытый суд, вернулись в малый тронный зал, когда солнце уже выкарабкалась из-за вулканических вершин и горных хребтов. За каменным столом всё те же лица. И ещё одно новое. Сам генерал Айро облачился в мантию советника. Зуко заметил его сразу — дядя стоял у колонны, в тени, скрестив руки на груди. Его лицо ничего не выражало, но Зуко знал наверняка, как всё было. Хозяин Огня, скорее всего, был настроен решительно. Айро же убеждал и пытался воззвать к голосу разума и милосердия. Хотя, он знал, что те давно покинули его брата. Зуко не мог предположить, чем кончился их разговор. Не знал, удалось ли Айро смягчить жестокое сердце Озая. Но надежда, глупая, отчаянная, всё ещё теплилась где-то в груди. Дядя всегда был рядом. Всегда находил слова. И заступался. Может быть, и сейчас… Озай поднял голову, обвёл взглядом присутствующих. — Совет выслушал все стороны, — сказал он. — Доказательства представлены. Осмотр подтвердил добрачную связь. Княжна Ка Рин не может выйти за генерала Джао. Её честь отдана и отныне принадлежит наследному принцу Огня Зуко. Их помолвка сохраняется. Более того, теперь двор обязан связать их обрядом венчания, крови и пепла. Кровь и пепел. Вот о чем говорил Айро в саду ничего не понимающей Ка Рин. Он, наверняка, и подкинул эту идею Лорду, чтобы избежать тяжкого наказания для виновников. Нация Огня высоко чтит благочестивость и непорочность до брака, а за такой проступок, что совершили Зуко и Рин, родители запросто могли выгонять детей из домов, а особенно праведные — даже убить. Официальный брачный обряд помог бы узаконить содеянное. Джао чуть не взорвался от гнева, но Озай поднял руку, заставляя молчать. — Однако, — его голос стал холоднее, — принц Зуко и княжна Ка Рин нарушили обычаи. Такая связь до свадьбы недопустима ни для наследника трона, ни для благородной леди и считается постыдным прелюбодеянием. Кто-то должен понести ответственность. Джао скрипнул зубами. — Но принц нарушил древние обычаи и обесчестил её! Он опозорил эту женщину! Я требую казни или лишения права наследования престола! Как может такой человек — без чести и совети — взойти после вас на престол?! Озай его остановил взглядом — холодным и собранным. — Совет не имеет достаточных доказательств принуждения, — сказал Лорд Огня. — Но имеет доказательства факта связи. Княжна потеряла невинность с принцем Зуко по доброй воле. Вопрос о наказании за этот… проступок… остаётся открытым. Наказание. Куда без старого-доброго наказания? Это было слишком очевидно. Но Зуко, конечно, хотелось бы отделаться малой кровью. — Тысячу лет назад вас бы казнили. Но я милостив. И поскольку, я не могу казнить принца, или лишить его престола, поскольку он считается моим единственным наследником… Азула, которая всё это время сидела в углу зала, прикрывшись веером, при этих словах замерла. И, наверное, лопнула от злости. Здесь она находилась инкогнито среди писарей, но Зуко ни за что не пропустил бы её мимо глаз. В Нации Огня престол передавался по мужской линии, и дочери могли претендовать на трон только в том случае, если во всей династии не оставалось ни одного мужчины-наследника, что, конечно, было беспрецедентно. Всегда находился какой-нибудь троюродный дядя или юный племянник. Пока Зуко жив, пока он носит титул принца, даже в изгнании — Азула всего лишь запасной вариант. Она третья в очереди на престол после Зуко и Айро. И Озай только что подтвердил это при всех. — … Или сослать в ссылку, ведь он и так временно отлучен от двора, то наказание понесет княжна. Глаза у Зуко, всё это время спокойные, вдруг распахнулись. Он ослышался. Очень хотел бы ослышаться! Он самолично был готов вынести любое наказание, но никак не ожидал, что удар примет на себя Рин. Не этого он хотел. А Озай будто бы и знал, куда бить, чтобы точно проучить сына. — Итак, мое конечное решение таково: принц Зуко и княжна Ка Рин будут обвенчаны обрядом крови и пепла, но перед этим княжна получит клеймо бесчестия. Клеймо. Зал замер. Тишина стала вязкой, как расплавленная смола. Ка Рин стояла, глядя на Озая, и не верила своим ушам. Клеймо. На ней. За то, что сделал Он. Ка Рин тоже уже имела один шрам, и этого было более, чем достаточно. Зуко не хотел, чтобы ей делали больно, и чтобы на её фарфоровой коже расцветали новые ожоги. — Нет, — голос Зуко прозвучал глухо, почти безжизненно, но в этой тишине его услышали все. — Вы не смеете, отец! Это не её вина. — Бесстыжий мальчишка! — Тут вмешался Джао, — Ты ещё указываешь Хозяину Огня, что он смеет делать, а что нет? — Вина в таких делах всегда общая, — Озай не повысил голоса. — Ты уже носишь один шрам, принц. Твоя — даже больше. В том, что не смог сдержать себя в руках. Но я уже объяснил, почему наказание понесет княжна. Твой шрам напоминает тебе о твоём непослушании. Теперь и она будет носить знак того, что не смогла уберечь свою честь. Ка Рин не плакала — слез будто и не осталось. Только смотрела — прямо перед собой, в пустоту, где не было ни страха, ни надежды. Будто для неё, наконец, после долгой ночи наступил долгожданный рассвет. Судебная процессия, такая мучительная и долгая, наконец, окончена. — Ваше Величество, — голос Айро прозвучал из тени колонны. Он вышел вперёд, и в его глазах не было той мягкости, к которой привыкли при дворе. — Не об этом я говорил с вами сегодня. Не слишком ли это жестоко для столь юной девушки? Озай медленно повернул голову. — Ты говорил о многом, брат. И я тебя выслушал. Я всё учёл. И я принял решение. Никак ты удумал возражать? — Что вы, Хозяин Огня… Но клеймо бесчестия на девушке, которая стала жертвой обстоятельств? — Айро не повышал голоса, но каждое слово, даже при всей его любезности, звучало как удар. — Это не справедливость. При всем уважении, это желание потешить собственное властолюбие! — Осторожнее, Айро. Не забывай, с кем ты разговариваешь. — Взгляды братьев схлестнулись. И от их противостояния всем в комнате сделалось неловко. Не каждый день отказавшийся от престола наследник и действующий правитель зачинают спор. Айро, пусть и сложил полномочия наследного принца и добровольно передал престол младшему брату много лет назад, имел не меньшее уважение при дворе и право власти. — Оставь свои наставления для своего племянника, — холодно ответил Озай. — Здесь я решаю, что справедливо, а что нет. Не забывайся! — Вы решаете, — Айро не отступил. — Но подумайте: когда принц вернётся — а он вернётся, — что он увидит? Женщину, которую вы клеймили, как скот? С ней он будет сочетаться в браке? С той, кто носит клеймо позора? Озай усмехнулся. — Он увидит напоминание о том, что его непослушание имеет цену. И в этот раз её заплатит кто-то другой, раз мой сын сам не понял всё с первого раза. — Нет! Ты не прав, отец! Зуко тут же прикусил язык, но было поздно: в отцовских глазах вспыхнуло ледяное пламя. Говорить Хозяину Огня о его неправоте на глазах у совета? У Айро хотя бы на то есть полномочия, но никак не у изгнанного принца… Непростительная дерзость, которую за сегодня проявили уже дважды. — Накажи лучше меня! — Он пытается хоть как-то исправить ситуацию, но… — Принц так и нарывается на наказание. Что ж, я удовлетворю его просьбу и преподам последний урок. Принц Зуко тоже будет наказан. Надеюсь, семнадцати ударов плетью будет достаточно. Озай не был бы Озаем, если бы позволил сыну оспаривать его решения публично и не наказал за дерзость. Отхлестать плетью старшего брата он не сможет — ведь тот всё ещё первый наследный принц по крови, что делает его практически превыше Озая, если бы только тот пожелал вернуть себе свое. О Зуко того же самого нельзя сказать. С ним можно обойтись как душа пожелает. Генерал Айро, подобно уставшему дракону, шумно выдохнул и прикрыл глаза — вмешаться снова он уже не может, рискуя выставить младшего брата пустым властолюбом в глазах совета, тем самым накликав ещё больший гнев. И ведь подумать только! Семнадцать. Возраст Зуко и Ка Рин. Как символично. — Я не порол тебя в детстве, и видимо, зря. Позволь же наверстать упущенное. Сразу после всех обрядов принц Зуко вернется к своей миссии — поискам Аватара. — А если нет? — спросил Зуко, — Если Аватар сгинул ещё сто лет назад, и я его не найду? — Тогда ты никогда не сможешь вернуться, а княжна останется твоей вдовой. Ка Рин вздрогнула. — Что же касается судьбы самой княжны, она будет отправлена в дальнее поместье, — Озай обратился к ней. — Её присутствие при дворе более невозможно, так как отныне она — жена изгнанника и должна разделить его учесть. — Но ваше величество, это же… ссылка… — сказала Ка Рин, едва шевеля пересохшими губами. Голос её был слабым и тихим. — Это последствия ваших поступков. Примите их с честью. Хотя бы с той, что ещё осталась. Не помнящая себя от волнения девушка неожиданно для всех падает на колени и касается лбом холодного камня. Никогда Зуко не видел её склонившей колени так низко, — — Тогда позвольте мне отправиться в ссылку вместе с принцем! Пребывать на его корабле и сопровождать его всюду, где ступает его нога, Лорд! Зуко рванулся к ней, хотел поднять, но не посмел. Остановился в шаге, сжимая кулаки. Её просьба резанула по сердцу острее, чем любая плеть. Она готова делить с ним изгнание, вдруг готова бросить дворец, семью, всё — ради него. Хотя ещё ночью они сошлись на том, что оба совсем другой закалки. Зуко знал, что это невозможно. Да и Ка Рин знала. Просто отчаялась. Озай смотрел на неё сверху вниз. Лицо его не выражало ничего — ни гнева, ни сочувствия, ни удивления. Только холодное, ледяное спокойствие человека, который уже всё решил, и слово его — закон. — Встань, княжна, — сказал он. Голос его не повышался, но в тишине зала прозвучал как приговор. Ка Рин не двинулась. — Я сказал — встань, — повторил Озай, — Твоя просьба отклонена. — Но почему?! — Она не подняла глаз, но Зуко знал, что сейчас из них льются слезы. Совет ахнул — она ещё смеет спрашивать?! — Ты — княжна Ка Рин, дочь премьер-министра. Обладательница Абсолютного Пламени — редчайшего дара, что стоит на страже всей нашей империи. Твоё место — при дворе. Или в поместье, которое я определю. Но не на корабле, не в изгнании, не наедине с мужчиной, который варваски консумировал ещё не состоявшийся брак. Сначала он должен искупить вину, и лишь потом посягать на жену. — Перед богами мы все равно уже… — Зуко осекся. — Перед богами, — Озай усмехнулся, — можно стоять голым. Перед людьми — нужно носить одежду. А вы забыли о приличиях! Кроме того, принц отправляется на миссию, а не в кругосветное увеселительное путешествие. Ты будешь его лишь отвлекать. И когда Аватар вернётся — а он вернётся, — Зуко будет занят тем, что будет искать для тебя хлеб и крышу над головой. Ты этого хочешь? Он замолчал. Давая ей время осознать. — Или ты хочешь ему помочь? Помоги ему, оставаясь здесь. Жди и молись, принцесса. Новый титул прозвучал с издевкой из его уст. Новый титул, о котором мечтает доброе большинство девочек всей страны, не принесет ей богатств, роскоши и счастья. «Прости», — подумал Зуко. И впервые в своих мыслях он просил прощения не у Хозяина Огня. Не у отца. «Прости, что я не смог уберечь тебя. Прости, что любовь оказалась такой жестокой».

***

В Нации Огня невинность молодых людей до свадьбы была не просто добродетелью, а священным залогом, скрепляющим союз семей. Ответственность за её сохранность несли родители, и если залог оказывался нарушен, позор падал на весь род. Девушку в таких случаях клеймили цветком гибискуса — символом быстротечной страсти. Клеймо выжигали на левой ладони, чтобы при заключении брака жених мог видеть: перед ним опозоренная. Такую невесту лишали приданого, а в знатных семьях ссылали в дальния поместья — подальше от честных глаз. Если повезет, родители отдавали её за первого, кто соглашался взять такой «испорченный товар». Это считалось большой удачей. Позднее, в более «милостивые» времена к этому перестали относиться так строго и зачастую смотрели сквозь пальцы. Клеймом удостаивали всякую девушку легкого поведения и берущую за ночи с мужчинами плату, если её, конечно, замечали стражи порядка. К неверным невестам же любящие родители смягчились и чаще старались скрыть факт какой-либо прелюбодейной связи. Но когда дело касается царских особ, судят их по всей строгости закона и традиций. И согласно им, наказывает провинившихся — их собственный родитель. Отец Ка Рин стоял у раскалённой жаровни, не глядя на дочь. Его руки, ещё недавно сжимавшие её в детстве, когда он учил её делать первые шаги, теперь сжимали железный прут с наконечником в форме гибискуса. Служанки держали Ка Рин за плечи. Она не сопротивлялась. Не плакала. Только смотрела на отца — на его спину и сжатые плечи, облаченные в дорогие шелка, на то, как он медленно, очень медленно, поднёс прут к огню, выжидая, когда металл раскалится добела, будто оттягивая этот момент как можно дольше. — Ты опозорила меня, дочь, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его был глухим, чужим. Ка Рин хотела бы думать, что он говорит так, потому что приличия обязывают, а не потому что он истинно так считает. — Я знаю, — ответила она. Он повернулся. В его глазах не было гнева. Только разочарование — тяжёлое, как свинец, холодное, как зимний ветер. Она предпочла бы крики. Предпочла бы проклятия. Лучше бы назвал её «мерзавкой», но эта тихая, ледяная пустота была хуже всего. — Протяни руку, — велел он. Она подчинилась. Пальцы не дрожали. Она не позволила им дрожать. Хотела зажмуриться, но не позволила глазам закрыться. Отец задержал долгий взгляд на её гладкой, почти прозрачной, ладони с голубоватыми нитями вен. А потом приложил прут. Шипение. Запах горелой плоти. Белая, ослепительная вспышка боли, от которой Ка Рин непроизвольно закричала, а из глаз хлынули слезы. Служанки, вырастившие её, и что теперь держали её, плакали вместе с ней. Это, кажется, длилось целую вечность. Отец убрал прут. Посмотрел на дело своих рук. На обожжённую кожу, на которой проступил багровый гибискус — цветок страсти, цветок позора, цветок, который она будет носить до смерти. — Дело сделано, — сказал он. — А теперь уходи. Готовься к церемонии. После слуги соберут твои вещи и подготовят к отъезду в дальнее поместье. Служанки подхватили её под локти, повели прочь. Ка Рин не оглядывалась. Не смотрела на отца, который, наверное, уже отвернулся к стене, не в силах смотреть на то, что натворил. Не знала, что он уронил прут на каменный пол и долго стоял, глядя на дымящийся металл, чувствуя, как внутри умирает что-то важное — вера в то, что он смог бы защитить её от этого мира. Он не смог. Знала только, что этот шрам никогда не заживет. В этот раз чуда не случится.

***

У дверей комнаты, где ожидал наказания Зуко, его встретила Азула. Пришла позлорадствовать, как он полагал. Принцесса стояла, прислонившись к колонне, и лениво перебирала кисти пояса. Завидев издалека брата, она усмехнулась — но не злорадно, нет, скорее с каким-то странным, почти уважительным любопытством. — Так это и был твой план? — спросила она, не скрывая усмешки. — А меня ты использовал как пешку-доносчицу? — Ты не шибко смышлёная, как о тебе говорит отец, — ответил Зуко, не глядя на неё, — Пришла поглумиться? Поликовать? — А может, я просто хотела посодействовать тебе, братец? — Азула приподняла бровь. — Или твоей грандиозной идее: ты потерял свою честь и решил забрать её ещё и у своей благоверной. Но чести тебе это не сделало. — Убирайся, — тихо сказал Зуко. — Ухожу, — она развернулась, но у двери обернулась. Её глаза вдруг стали холодными, как лёд, и в голосе зазвенела сталь, которую он слышал так редко. — Но запомни, братец. Ты оступился сегодня. И отец это запомнил. А когда ты оступишься в следующий раз — а ты обязательно оступишься, — я буду ждать. И я буду готова. Готова принять титул, который ты своими руками от себя отталкиваешь. — Не дождёшься, — процедил Зуко. — Посмотрим, — она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него стыла кровь. — Я умею ждать. И желаю удачи в изгнании, братец. Она тебе понадобится. Но вот ещё что… я, пожалуй, даже завидую. — Завидуешь? Чему же, позволь узнать? Из уст Азулы это даже звучало абсурдно. — Ты хотя бы нашёл то, ради чего стоит страдать. А я? — она усмехнулась. — Мне даже страдать не за кого. Сестра растворилась в глубине коридора, словно дым от свечи. Зуко остался один — под стражей у дверей его комнаты. И думал, что завидовать тут совершенно нечему.

***

Солнце затянуло тучами, небо потемнело, и начал моросить мелкий, холодный дождь. Вода смешивалась с пылью на каменных плитах, делая их скользкими, грязными, чужими. Главная внутренняя площадь была закрыта от зевак. Только стража, несколько советников, Озай, Джао и палач — Айро. Озай не стал бы пачкать руки, даже будучи родителем провинившегося. Даже в угоду традициям. Он не палач. Он — Хозяин Огня. Его оружие — слово, власть и чужие руки. Он выбрал более изощрённый способ — обратился к человеку, которого Зуко любил больше всего на свете. — Слышал, ты теперь возишься с моим сыном почти как со своим собственным отпрыском, — сказал Озай, не глядя на Айро. — Очень мило, что ты возложил эти отцовские обязанности на себя. Будь добр, тогда и это возьми на себя. Он протянул плеть. Длинную, чёрную, с металлическими вкраплениями на концах — ту самую, которой пороли непокорных слуг, дезертиров, предателей. Теперь Айро предстояло использовать её против собственного племянника. Этим Озай наказал и его за дерзость, проявленную на совете. Айро знал это и видел немое ликование в глазах брата. Генерал принял плеть молча. Выдохнул, не подавая виду. — Ты же знаешь, что я не могу отказать, — тихо сказал он. — Знаю, — ответил Озай. — Потому и прошу. Айро сжал плеть. Пальцы побелели. «Прости, мальчик», — подумал он. — «Прости, что я не могу защитить тебя. Даже сейчас. Даже когда ты смотришь на меня как на спасителя». Зуко не мог прочитать его мысли. Но это было и ни к чему. Он не злился на дядю. Он всё понимал. Зуко привязали к специальной скамье — низкой, широкой, с тисками для рук и ног. Он не сопротивлялся. Не просил пощады. Лицо его ничего не выражало, тем самым, как надеялся Зуко, он не доставил бы Айро сильных переживаний. Принц был готов принять свою участь и удары от дядиной руки. Но Айро колебался. Первый удар был совсем слабым — будто кожаная лента лишь погладила кожу. Зуко не издал ни звука. Только удивлённо посмотрел на дядю — «Зачем? Знаешь же, что тебе на это укажут пальцем». — Ты размяк, брат, — донёсся до слуха холодный голос Озая. Долгий миг — бывалый генерал пытался собраться с духом, сжимал рукоять, точно рукоятку раскаленного меча, и всё никак не решался рубануть. Второй удар был уже в меру ощутимым, но всё ещё не таким сильным, как если бы расправу наносил настоящий палач. Зуко знал: часто видел, как пороли непокорных слуг за проступки. Кто-то отключался уже на пятом ударе. Он пока вынес все пять. На десятом хлынула кровь. Кожа на спине вздулась, и Айро, заметив, как сжались кулаки и зубы племянника, на мгновение замер. Но Озай не спускал глаз, и Айро продолжал. Боль приедалась. Но всё же была слишком крепкой, чтобы её можно было игнорировать. Воздух будто накалялся, хотя небо усиливало плач — посылало на землю холодный дождь, но даже он не ослаблял жжения и боли. На двенадцатом ударе в глазах потемнело. На пятнадцатом — собственная горячая кровь брызнула с плеча на лицо, смешиваясь с каплями дождя. Зуко не закричал. Только сжал зубы так, что они затрещали. «Давай же, дядя, — думал он. — Я выдержу. Не хватало ещё, чтобы отец и на тебя взъелся». На семнадцатом ударе Зуко провалился в тёмный омут — вязкий, горячий, пахнущий железом и дождём. Он почти не видел, как его руки развязывают и снимают со скамейки. Почти не слышал, как Айро шепчет: «Прости, мальчик. Прости». Он знал — дядя не виноват. Виноват он сам. И любовь, которая оказалась жестокой, как никогда. И которую он всё равно не променял бы ни на что. Из-за неё же все вокруг теперь и страдают. Он потерял сознание, когда его переворачивали на носилки. Айро стоял, глядя на кровавые полосы на каменных плитах. Дождь смывал их, но не мог вымыть их из памяти. — Приведите его в чувства, — тихо сказал Озай, не глядя на брата. Его голос был ровным, будто речь шла не о сыне, а о сломанном учебном мече, который можно починить или выбросить. — И подготовьте храм к закату. Церемония состоится там. Скажите мейстеру. — Не стоит беспокоить мейстера, — Бесцветно отозвался Айро, — Я сам проведу церемонию. С вашего позволения. — Если так пожелает мой дражайший брат… — Озай не смел отказать бывшему наследному принцу. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Джао бросил на Айро торжествующий взгляд и потянулся следом. Старейшины зашептались, зашуршали мантиями, заспешили к выходу, будто боялись, что кровь с камней может испачкать их парадные одежды. Айро остался один на пустой площади, сжимая в руке плеть, которую ему не следовало брать. И которую он не мог не взять. «Прости, — повторил он. — Я не смог защитить тебя. Ни тогда, ни сейчас».