Цена чести

Zella Day - Shadow Preachers

Парадный зал утопал в золоте и багрянце: всюду охапки и лианы из алых роз и камелий. Военные гобелены подняты. Выглядит дворец просто великолепно. Но Ка Рин больше нравился дворец при Урсе: никаких черно-алых знамен и тяжелых портьеров. Только летящие ткани и ветер, гуляющих от открытого окна к окну. Но всё кардинально переменилось после её исчезновения. Мать Зуко и Азулы однажды растворилась, как туман по утру. Дворец с той ночи больше не жил прошлой жизнью и не дышал. Придворные чинно переговаривались, предвкушая главное событие вечера — представление генерала Джао, героя недавней успешной кампании. Он отвтоевал новые земли в царстве Земли и вернулся даже большим героем, чем был. Ка Рин стояла у окна, в стороне от всех, с пустым бокалом в руке. Она не хотела быть здесь. Но разве может дочь премьер-министра, и к тому же Абсолютный Огонь не явиться на торжество? И она пришла — искусственно улыбаться, кланяться и прятать руки в карманах. Такие сборища Ка Рин не очень-то любила. К тому же, они напоминали о самом первом её балу. А значит, и о принце, который её сопровождал. И о том, каким уже тогда он был другим. Её нареченный был шумным и вспыльчивым ребенком. Он вечно дёргал её за волосы, которые маленькая княжна так не любила заплетать и убегал. Он был мальчишкой, который не умел сидеть на месте. Который краснел, когда его задирали. Который мог разреветься от обиды, но потом, вытерев слёзы, сжимал кулаки и шёл дальше. Или выкидывал что-то гадкое. И выкидывал что-то гадкое он довольно часто. Всё детство они враждовали. Ка Рин даже не могла объяснить почему. Просто так сложилось. Просто однажды на очередной смешок Азулы она уперто ответила: «Да ничего он мне не нравится! Мне всё равно на него. Он скучный». Она помнит как демонстративно и с полным равнодушием и даже показным отвращением в тот день отвернулась от принца. Но в душе ей было стыдно, ведь Азула угадала. Лучше бы она была злой, как и Азула — тогда всё было бы проще. Так и началась эта безумная игра. Да ещё какая! Всё переросло в такой спектакль, что за ним следил весь двор с Азулой и её свитой подружек в первых рядах. Зуко порой был совершенно несносным. Он не просто дергал за волосы и ставил подножки, когда подворачивалась возможность, он не упускал случая подкинуть огнежаб в её кровать. За это Ка Рин нашпиговывала его ботинки сырыми яйцами, которые быстро тухли. Его покои проветривали несколько дней! Как-то раз, когда им было по семь, во время званого ужина с заморскими гостями юный принц опрокинул кубок с водой на её платье нарочно, но быстро его поднял. Никто и не понял, что произошло, а на подоле у Рин появилось пятно. Придворные зашептались: «у такой большой девочки случился конфуз! Она ведь уже не в пеленках!». Рин сгорала со стыда и чудом не спалила стол. Мать вовремя увела её, пока «конфуз» не перерос в катастрофу. Рин ненавидела зимы. И хотя в стране огня снег — был явлением редким, но всё же был. И каждая прогулка зимой заканчивалась мокрым снегом за шиворотом, потому что Зуко мастерски мог забросать её снежками. И также мастерски уворачивался от её ответных ударов. Рин никогда не попадала в цель и злилась. Зуко всегда находил способ ей напакостить. Впрочем, как и Ка Рин находила способ напакостить ему. Она и пересчитать не сможет, сколько раз они друг другу засыпали суп перцем. Сжигали учебники и свитки друг друга. Писали пакости на грифельных досках, и так, что весь класс придворных детей успевал прочитать и до коликов в животах посмеяться. Однажды Рин написала там: «я скучаю по маминым объятиями», потому что Зуко часто ходил с мамой под руку и вообще, по большей части по дворцу перемещался в её компании. Он тогда был готов провалиться сквозь землю, и Рин знала, что перешла черту. Но признать этого уже не могла. Ни шагу назад. Как и когда он случайно толкнул её на тренировке, она взорвалась снопом белых искр: «Смотри, куда прешь!». Конечно, она тогда быстро получила хлопок деревянной тросточкой по губам от старейшины: «Разве должно так разговаривать с принцем?!». Но пристыдил её вовсе не этот удар, а собственный гнев и растерянность на лице мальчика. Может, даже испуг. Злость её тогда погасла так же быстро, как и вспыхнула. Впрочем, иногда такие выходки были вполне безобидны. Ка Рин иногда разыгрывала фокус с потерей контроля и «случайно» прожигала его тунику или накидку. Их пакостей было так много, что они очень быстро стали общими. И впутывали в них всех без разбора. Разыгрывали слуг, сваливая вину на соперника. Например, однажды свечной огарок упал и подпалил гобелен. Зуко сказал: «Это княжна огнём баловалась». Рин сказала, что «Это принц бегал с факелом». Оба отделались выговором. Они вечно прятали важные вещи друг друга. Туфли, учебные жезлы, заколки, игрушки, шарфы — всё шло в ход. Шептали про друг друга гадости прислуге. «Княжна сегодня не в духе, близко не подходите». «Принц сегодня не выспался, будет злой как собака. Держитесь от него подальше». Во время официальных церемоний делали друг другу страшные лица за спиной взрослых. Рин корчила рожицу, Зуко выпучивал глаза. Никто не видел, но им самим было сложно удержаться от смеха и становилось весело. Мамы уводили их в покои, пока не стало слишком шумно и пока их отпрыски не выставили свои семьи в дурном свете. Они на дух друг друга не переносили. Да. Делали жизнь друг друга просто невыносимой, и всем вокруг от этого тоже было невыносимо! Слуги чуть ли на стенку не ползли, выслушивая очередную грызню «суженых». — Ты мне в кошмарах скоро будешь сниться! — Топал ногой и кричал маленький принц! — И отлично! Надеюсь я тебя в них и придушу! — Рин в долгу не оставалась. Тут как тут подспевала Азула, чтобы подлить масла в огонь: — Ха, а ведь вам ещё жениться! Она не упускала случая об этом напомнить, делая их сосуществование ещё более невыносимым. Лицо у Зуко делалось землистого цвета и он начинал плеваться, а для Рин это почему-то било сильнее любых дразнилок и подножек, любых ударов из рогатки и «случайно» запущенных за ворот искр: — Жениться на ней? Почему я вообще должен?! Кому нужна такая неумеха! Как-то раз сама Урса услышала, как её сын изрекает подобные речи. Взрослые видят чуть больше, чем дети, и тень печали на лице Рин не скрылась её проницательных и мудрых глаз. Она тогда отдернула сына, присев на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне и серьезно и при всех сказала: — Что ты такое говоришь, Зуко? Княжна Ка Рин однажды станет твоей супругой, и ты должен оберегать её, как и любого члена своей семьи. — А если я не хочу, чтобы она становилась моей супругой?! Почему меня никто не спросил? — Потому что ты принц. А на плечах у членов королевской семьи лежит большая ответственность, которую мы несем на протяжении всей жизни. И женитьба на Рин — тоже твоя ответственность перед волей Хозяина Огня и всей нацией… Рин слышала печальные нотки, сквозящие в голосе мамы Зуко. Те были обрамлены долгом. И маленькая княжна тогда ещё не знала, что Урса и сама была в таком же положении — когда всю её жизнь решили те, у кого власти больше. — Но это нечестно! — Зуко сжал кулаки, и его голос дрогнул. — Почему я должен жениться на той, кого… кого я… Он не договорил. Посмотрел на Рин — на её бледное лицо, на руки, спрятанные в карманы, на жёлтые глаза, которые смотрели куда-то в пол. И вдруг замолчал. — Кого ты «что»? — тихо спросила Урса. Зуко сжал зубы. — Ничего, — буркнул он. — Пойду. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Урса осталась стоять на месте, глядя ему вслед. Потом повернулась к Рин. — Не обижайся на него, Рин, — сказала она мягко. — Он ещё маленький. Он не понимает, что говорит. — Понимает, — ответила Рин, не поднимая глаз. — Он просто говорит то, что думает. Взрослые тоже так делают. Иногда. Урса помолчала. Потом присела перед ней на корточки — так же, как перед Зуко. — Ты права, — сказала она тихо. — Взрослые тоже так делают. — Я, может быть, тоже не просилась за него замуж. Я тоже недовольна, и что теперь?! — И я была на твоём месте, Ка Рин. Меня тоже никто не спросил. Рин подняла глаза. Урса улыбнулась — грустно, краешком губ. — Но знаешь, что я поняла за эти годы? Иногда те, кого нам навязывают, оказываются не такими плохими. А иногда — даже хорошими. Просто нужно время. Не уж-то она говорит про принца Озая? Ка Рин между ними видела лишь холод. — А если не окажутся? — спросила Рин. — Во всем есть свои плюсы, — Принцесса подарила ей ещё одну улыбку, — Например, у меня есть Зуко и Азула. И я не представляю своей жизни без них. Всегда можно найти утешение в чем-либо. Или в ком-то. И оно перерастет печали. Жалко, что утешение Урсы её печали не переросло. Она погладила Рин по щеке. — Дай себе время. И дай ему время. Рин кивнула — не потому, что поверила, а потому, что не знала, что ещё ответить. Разве может она перечить принцессе? Урса выпрямилась, поправила платье и ушла, оставив после себя жасминовый аромат. Ей было десять. Казалось, что впереди ещё так много времени. А ещё запомнилось, как Зуко, проходя мимо через час, не поднял на неё глаз. Просто бросил в пол, будто ему совершенно плевать: — Мама велела извиниться. Извини. И ушёл. Она не ответила. Только сжала кулаки в карманах и подумала: «И это будет моим мужем?!». Тогда ей казалось, что хуже быть не может. Теперь она знает — может. — Княжна Ка Рин, — голос церемониймейстера разнёсся по залу. — Генерал Джао желает быть вам представлен. Она подняла глаза. Прямо на неё шёл мужчина — крупный, с тяжёлой челюстью и масляными глазами. Он улыбался. Но девушка не ответила на улыбку. В конце-концов, она ведь «фарфоровая княжна». — Наслышан о вашем даре, княжна, — голос у него был низкий, вкрадчивый. — Говорят, вы сильнее любого мага при дворе. — Они сплетничают, — ответила Ка Рин ровно. — Я бы не назвал это сплетнями, — он сделал шаг ближе. — Слава всегда идёт впереди. Ка Рин не никогда не отличалась особой покладистостью или вежливостью. Её самый большой бич — всегда была язвительность. — А ваша, я смотрю, бежит вперед вас? Генерал принял укор за шутку и делано рассмеялся. Она почувствовала запах дорогого табака и пота. Сделала полшага назад, незаметно. — Остра на язык, княжна, — Джао не обиделся. Наоборот, его масляные глаза блеснули. — Я ценю это в женщинах. — А я не ценю пустые разговоры. Всего хорошего, генерал. — Кажется, кто-то пропускал уроки этикета, — он невесомо придержал длинный, расшитый шёлком рукав её одеяния. — Я ещё не закончил. Какая вульгарность! Ка Рин отдёрнула руку. Не резко — чтобы не привлекать внимания, но достаточно быстро, чтобы он понял: это было лишним. — Генерал, — голос её стал тише, но твёрже. — Во дворце не принято касаться тех, кто вам не представлен должным образом. И да будет вам известно, я невеста принца Огня Зуко. Никто не смеет касаться тех, кто принадлежит или будет принадлежать королевской семье. Так велит этикет. Так велит закон. — Мы уже представлены, княжна, — он не убрал руку, просто опустил её вдоль тела. — Церемониймейстер всё сделал правильно. Или вы против правил? — Я против того, чтобы меня трогали без разрешения. Рин вдруг ужасно захотелось, чтобы один вспыльчивый и взбалмошный принц оказался на этом балу. Чтобы видел. И чтобы одним своим присутствием мог напомнить, что никто не имеет права касаться княжны. Из-за плеча Джао на неё смотрела Азула. Принцесса стояла с бокалом в руке, улыбалась той самой улыбкой — сладкой, ядовитой. И медленно поднесла указательный палец к губам. «Тсс». Ка Рин похолодела. Куда без неё? Она как обычно будет наслаждаться шоу в первых рядах. — Я думаю, это большое упущение со стороны двора, что мы не были представлены друг другу раньше. Мне даже не посчастливилось увидеть Абсолютный Огонь в действии. Но те, кто видел, рассказывали мне, что ваша сила впечатляюща. Как проходит ваше обучение? Она смотрела в его масляные глаза, слушала вкрадчивый голос, и вдруг поняла всё с холодной, почти физической ясностью. Джао не видел в ней человека. Не видел ни привлекательной девушки, ни княжны, ни даже женщины. Он смотрел на неё как на оружие. Новый меч, который можно взять в руку, опробовать на прочность и направить туда, куда укажет командир. Её сила — вот что его интересовало. Абсолютное пламя, которое испепеляет камень и плавит металл. Может уничтожить деревни и целые города всего одним ударом. Идеальный инструмент для войны, которую Нация Огня ведет уже сто лет. Впервые за долгое время Ка Рин почувствовала не страх, не гнев, а тошнотворную пустоту. Её будущее — не муж, не семья, не дом. Её будущее — поле боя. Если, конечно, Азула не солгала. А она не солгала. Такие, как Джао, не скрывают своих намерений. Они просто не считают нужным их прятать. — Я больше не обучаюсь. — Вот как? — Джао не скрыл удивления. — Говорят, вы были лучшей в академии. — Была, — Ка Рин не отвела взгляда. — Пока меня не выгнали. Лучшей тактикой Рин сочла портить и сжечь свою репутацию дотла. Хотя, и не солгала. — Вы, должно быть, шутите? — Ни капли. Я не хочу это обсуждать. — Что ж, — Генерал не стал настаивать и перешел в контрнаступление, — Вы слышали новость, княжна? Говорят, в скором времени одна очень знатная особа может получить новое предложение. От более достойного претендента. Ка Рин замерла. Обычно бушующий внутри пожар обратился в лед. В холодный фарфор. — Не знаю, о чём вы, генерал. — При дворе разве не шепчутся, что помолвка с изгнанником — это не самый надёжный союз. — Джао начал намекать все более прозрачно, — Особенно, если на горизонте появляется кто-то… более влиятельный. — Да вы собиратель сплетен. — Я не собираю сплетни. Я доверенное лицо Лорда Огня. А доверенным лицам, княжна, известно чуть больше, чем остальным. — Так мне прислушиваться к шепоту или к доверенному лицу? Джао уже открыл рот, чтобы ответить, но не успел. — Генерал, — раздался за его спиной сладкий, как мёд, голос. — Вы так увлеклись беседой, что забыли о других гостях. Принцесса решила вмешаться, пока Рин всё окончательно не испортила. — Принцесса, — Джао поклонился, чуть менее низко, чем следовало бы. — Я как раз обсуждал с княжной… — Обсуждали то, о чём пока говорить не стоит, — мягко перебила Азула. — Кажется, вы утомили княжну. Она посмотрела на него долгим взглядом — не угрожающим, но предупреждающим. — Простите, ваше высочество, — Джао опустил глаза. — Я увлёкся. — Бывает, — Азула улыбнулась шире. — Но, кажется, княжне стало душно. Я провожу её на воздух. Она взяла Ка Рин под руку — крепко, почти больно. — Вы не против, генерал? — Как скажете, ваше высочество. — Вот и отлично. Надеюсь, к следующему балу вы научитесь различать светскую беседу и политический совет. Азула развернулась и увлекла Ка Рин прочь, не дожидаясь ответа. Они отошли к окну, в дальний конец зала, где почти никого не было. — Дыши, — тихо сказала Азула, отпуская её руку. — А то сейчас начнётся фейерверк, а у нас ковры новые. — Я в порядке, — ответила Ка Рин, не глядя на неё. — Конечно, в порядке. Ты была белая, теперь стала зелёная. Просто расцвела. Азула усмехнулась, взяла с подноса проходящего слуги два бокала, один протянула Рин. — Пей. Не отравлено. — Не хочу. — Я сказала, пей. — Принцесса настаивала как всегда. Все во дворце беспрекословно должны подчиняться её капризам. И даже Рин. Вида ради Азула добавила, — Пожалуйста. И пересохшие губы коснулись кубка. — Но знаешь, Джао, только кажется дураком. К тому же, он не врёт. При дворе действительно шепчутся. Ка Рин наконец повернулась к ней. — О чём? — О твоей помолвке, конечно, — Азула пожала плечами, разглядывая вино на свет. Она посмотрела на Рин с притворным сочувствием. — Я же говорила. Ты разве не рада? Я думала, ты мечтала избавиться от моего братца. Придушить его во сне или типа того. — Если уж выбирать — между изгнанником и навязчивым генералом я выберу изгнанника, который сейчас посреди моря. — Да ладно тебе. Джао отличный жених. Опытный. Богатый. И папа к нему благоволит. Ты останешься при дворе, и ровным счетом ничего не изменится. Все в плюсе. Не делай такое лицо. Ка Рин не ответила. И лицо у неё застыло каменной маской. И принцесса улыбнулась её молчанию — сладко, ядовито. — Улыбнись, княжна. Всё-таки, это бал. И вон, генерал смотрит. Не разочаровывай поклонника. Ка Рин сжала бокал. Стекло нагрелось и треснуло, но не разлетелось. Она рассмеялась, поправила платье и отошла, оставив Рин стоять у окна. Одну. С треснутым бокалом в руке. И с мыслью, что Азула права — при дворе шепчутся. Её вырядили в шелка и цветы сегодня не просто так. И на бал притащили не просто так. Всё это было спланировано и уже решено. И она ничего не сможет с этим сделать. Мысли сами потянулись в прошлое — туда, где она ещё верила, что может хоть что-то изменить. Туда, где был мальчик с вечно нахмуренными бровями и горячими глазами. Где они ненавидели друг друга так сильно и так громко, что теперь она почти жалеет об этом. Почему-то вдруг вспомнилась и Урса, которая наверняка смогла бы сейчас найти подходящие слова. Как жаль, что её здесь нет! В первые годы жизни во дворец принцесса Урса встречала её в коридорах с мягкой улыбкой, гладила по голове, интересовалась, как прошёл день. И даже после того, как Рин по ужасной случайности обожгла сестру, Урса её не сторонилась. Во взгляде её всегда была грусть и понимание, каких маленькая девочка не находила ни у кого. «Ты такая бледная, дитя, — говорила она. — Ешь больше риса». Ка Рин тогда не понимала, почему женщина с такими печальными глазами так добра к ней. Потом поняла: Урса была такой со всеми. Со слугами, с солдатами, с цветами в саду. Она умела делать мир вокруг себя теплее, не зажигая огня. Ещё Ка Рин помнила, каким радикально отличным от жены был тогда ещё принц Озай. А Урса не боялась перечить ему: она всегда говорила с ним спокойно, но твердо. А потом принцесса исчезла. Ка Рин было десять, и никто не объяснил ей, куда делась добрая женщина с печальными глазами. Просто однажды её не стало. Как выдох. Как задутая кем-то свеча. Слуги шептались. Азула замкнулась в себе, стала ещё злобнее. А Зуко… Зуко изменился навсегда. После исчезновения матери он стал другим человеком. Тише и злее. И он больше не улыбался. Почти никогда. Он больше не капризничал. Не топал ногами. Все его выходки перестали быть забавными. Вместо шуток — он теперь злобно огрызался. Смотрел на всех сычом, будто вот-вот накинется. Даже слуги лишний раз боялись ему не угодить. К тринадцати годами он стал и вовсе несносным. Он мог разбить учебный манекен в щепки и, не сказав ни слова, выйти из зала, оставив магистра в растерянности. Мог наорать на служанку за то, что та неправильно застелила постель — так, что та выбегала в слезах. Однажды на приёме, когда какой-то старый лорд слишком долго и нудно рассуждал о военной тактике, Зуко молча встал и вышел. Не извинившись и не поклонившись. Озай тогда только усмехнулся, но Рин заметила, как его пальцы сжали подлокотник трона. А однажды Зуко довёл своего учителя фехтования до того, что тот швырнул свой жезл на пол и заявил, что больше не будет заниматься с «этим психованным принцем». Генерал Айро лично ходил уговаривать мастера вернуться — тот вернулся, но осадок остался. Рин видела это всё со стороны. Видела, как Зуко сжимает кулаки на уроках, как молчит за ужином, как смотрит на отца — не с любовью, а с отчаянной, почти болезненной надеждой заслужить хоть слово похвалы. И как его надежда каждый раз разбивалась о холодное «мог бы и лучше» или вовсе о молчание — Рин тоже помнит. Княжна иногда ловила себя на мысли, что скучает по тому мальчишке, который дёргал её за косу. Тому, кто краснел, когда их дразнили. Кто топал ногой и кричал. Сейчас он даже не смотрел в её сторону. Если и говорил — то коротко, сквозь зубы, как будто каждое слово стоило ему усилий. А выходки его давно перестали быть детскими. Теперь он изобрел новые способы сделать её жизнь просто кошмарной. Тренировочный полигон. Магистр сказал разбиться на пары. Зуко, вопреки обыкновению, вызвался быть партнёром Ка Рин. — Не бойся, — сказал он, — я буду аккуратно. Сначала всё шло нормально. Блоки, удары, отражения. Но потом он начал ускоряться. И целиться не в учебный щит, а в неё. Мимо, всегда мимо — но на волосок от её лица, от её руки, от её ноги. — Эй, осторожнее! — сказала она, когда очередная вспышка прошла в сантиметре от её уха. — Я осторожен, — ответил он. — Просто ты медленная! И ты сказала «эй»? Разве так разговаривают с принцем? Даже магистр замер, не в силах как-то выправить ситуацию. Все вокруг бросили свое занятие, чтобы понаблюдать за публичным унижением княжны. Её и так недолюбливали за неуклюжесть, за неспособность контролировать неподвластное. Страх прятали за презрением. — Извинись! — Не стану! — Встань на колени и извинись! Я велю тебе! А когда член королевской семьи велит, ты должен слушаться. Иначе — наказание. Так учили родители и учителя. Даже побледневший от ужаса магистр быстро помахал рукой, приказывая Рин подчиниться. — Ну же, я жду. — Зуко вздернул подбородок, смерив девочку взглядом. И она подчинилась, сделав самый низкий поклон на глазах у всех. Никогда ещё Рин не склонялась перед этим мальчишкой. Но тогда впервые поняла, насколько они не равны. Будь Рин хоть трижды Абсолютным Огнем или даже могучем Аватаром, политика всегда будет превыше силы. — Так то. — Зуко тогда сдержанно ликовал. А Рин опалила настоящая ненависть. Она не смогла сдержать пламя, подпалившее его подошвы. Следующий удар пришёлся на самое уязвимое, что может быть для девочки в таком возрасте. Хотя, и не совсем он был виновником ситуации, но именно из-за него княжна на неделю заперлась в своих покоях и не выходила. В перерывах между занятиями она отдыхала под деревом вишни. И случайно села на несколько упавших ягод, испачкав одежды. Она сама не сразу заметила. Но заметили другие. Шёпот, взгляды, ухмылки — всё летело в спину, и Рин не сразу поняла, в чем дело. — Княжна, вы, я смотрю, решили, что правила гигиены для вас не писаны? Или вам не объяснили, что в такие дни женщинам лучше не покидать свои покои? Он сказал это с брезгливостью. С отвращением. Как будто она сделала что-то постыдное. Вокруг замерли. А потом — уже откровенные смешки. Кто-то прикрыл рот ладонью. Кто-то переглянулся. Азула стояла в стороне и улыбалась — той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. Она просто встала, медленно, стараясь не показать, как дрожат руки, и пошла прочь. Не оглядываясь. Не сворачивая. В тот вечер она попросила гувернантку освободить её от ужина. На следующий день сказалась больной. На третий — не выходила вовсе. Она не плакала. Она просто сидела у окна и смотрела на море, перебирая в голове его слова. «В такие дни женщинам лучше не покидать свои покои». Она бы вечность не покидала покоев, лишь бы не видеть ненавистное лицо! Как он посмел?! С каким презрением он это сказал! Девочка прокручивала этот момент в голове снова и снова. Родители спрашивали, что стряслось, но Рин продолжала молчать. Через неделю она вышла. С прямой спиной, с холодным взглядом, с улыбкой, за которой ничего не было. Никто не извинился. Но никто и не вспоминал. С тех пор Ка Рин никогда не носила светлые платья в повседневной жизни. И больше не отдыхала под вишневыми деревьями. В том году детская неприязнь переросла в настоящую ненависть. Но однажды конфуз случился по-настоящему. Женственность застала её врасплох. И к сожалению, не в покоях и не во сне. Это случилось на уроке каллиграфии. Рин сидела за низкой партой, выводила иероглифы, как вдруг почувствовала что-то неприятное внизу живота, что-то тёплое и влажное. Она уже догадалась и потому замерла. Не поднимая головы, опустила руку на краешек стула — и когда вытащила её, ужаснулась и перестала дышать. Сердце ухнуло в пятки. «Только не сейчас. Только не здесь». Она сидела не двигаясь, боясь пошевелиться. До конца урока оставалось ещё полчаса. Она представила, как встаёт, и все видят. Как Азула улыбается. И все в классе начинают смеяться. Она хотела провалиться сквозь землю. Или выпрыгнуть из окна своей комнаты прямо в море. Лишь бы не сидеть здесь, не чувствовать этот позор, не слышать, как тикают секунды до того, как кто-то заметит. По щекам потекли тонкие дорожки слез, а ладони запылали от жара. Тонкий пергамент чуть не вспыхнул, но Рин сдерживалась изо всех сил. Думала про чашку чая снова и снова. Она сжимала кисть так, что костяшки побелели, и молилась всем духам, чтобы никто не обернулся. Чтобы все смотрели в свои свитки. Чтобы время ускорилось. Оно не ускорялось. Наконец, учитель объявил об окончании урока. Стулья заскрипели, ученики зашевелились, зашуршали свитками. — Княжна Ка Рин, — позвал учитель. — Вы закончили? — Да, — соврала она, не поднимая глаз. — Тогда можете быть свободны. Она не двинулась с места. Дверь хлопнула раз, второй. Это уходили ученики. — Княжна, — учитель говорил уже нетерпеливо. — Урок окончен. — Я… я хочу проверить, перед тем, как сдавать, — выдавила она. — Я скоро. — Как хотите. У меня нет времени вас ждать. Оставьте работу на столе, когда закончите. — Проворчал старик и удалился. Его шаги удалились. Дверь закрылась окончательно. Тишина. Только тогда Рин выдохнула с облегчением. Она сидела не двигаясь, думая, что же делать дальше. Она знала, что на полу — пятна. Что её платье испорчено. Что она не может просто встать и уйти, никому не попавшись на глаза во дворе или в коридорах дворца. Что пятна надо вытереть. — Ты будешь сидеть тут до вечера? Она вздрогнула. Зуко сидел на одной из последних парт. Когда она могла проглядеть его среди уходящих? — Уходи, — прошептала она, чувствуя, как к лицу подступает жар. — Сейчас же уходи! Пожалуйста. — Не уйду, — сказал он спокойно. — Ты не понимаешь.! — Рин, примороженная к стулу, почти впала в отчаяние. — Всё я понимаю, к сожалению. — Буркнул принц, глядя в окно, — Ты опозоришься. И вместе с тем, опозоришь меня. Она не нашлась, что ответить. Сжала зубы, чтобы не заплакать. А когда он встал, чтобы подойти ближе, почти завопила, — — Тебе нужно уйти! Я не хочу, чтобы ты это видел! Зуко, прошу! Но он упрямо подошёл ближе, старательно не глядя на «место преступления». — Да какая разница? Мы всё равно однажды поженимся, и я буду это видеть. Вот ли не все равно: сейчас или потом? Он стянул с плеч верхнюю накидку — длинную, почти до колен, из плотной тёмной ткани. — Не стоит! — Она чуть было не расплавила пол и не провалилась до ядра земли, — Ты её испортишь! Зуко лишь откинул её руку и повязал ей на пояс. Так, чтобы полы закрыли спину и бёдра. — Не возвращай. Думаешь, мне не сошьют новой? Я делаю это не из благородства. Я не допущу, чтобы и надо мной хихикали, как над тобой. Ты можешь пока прибраться, — сказал он тихо. — У учителя целая стопка пергамента в столе. Сам стеснялся до жути и краснел, как когда-то в детстве. Но всё ещё держал спину ровно и подбородок вперед. Рин тогда впервые осознала, что они связаны общим будущим. И как поступки друг друга могут сказываться на их общей репутации. Не без досады. Зуко был прав. Хоть в чем-то. Она вытерла пятна. Быстро, дрожащими руками, стараясь не смотреть на него, листы тут же превращались в воздухе в пепел. — А теперь уходи к себе. Я скажу учителю, что тебе стало плохо. — Спасибо, — выдавила она. Тише, чем шепот. Он не ответил. Только кивнул в сторону коридора. Она вышла. Быстро, почти бегом, сжимая в кулаке полы его накидки. Всю дорогу до своих покоев она чувствовала взгляды — или ей только казалось. Закрыв за собой дверь своих покоев, княжна прислонилась к стене и медленно сползла на пол. Сердце почти не билось. Горели щёки. Пальцы всё ещё дрожали. Она ненавидела его. Возможно, даже больше теперь, когда он узнал её первую девичью тайну, когда видел её беспомощной, когда заставил принять помощь. Ненавидела за то, что он остался. За то, что не стал дразнить. Но вместе с тем, ей казалось, будто они вместе скрывали следы какого-то преступления. Общего, стыдного и тайного. Но вместе. Она посмотрела на накидку, которую всё ещё сжимала в кулаках. — Дурак, — прошептала она в пустоту. После того случая Зуко больше не дразнил Рин при всех. Не то чтобы стал добрее — просто сменил тактику. Теперь княжна перестала для него существовать. Лишь изредка он тихо делала замечания, не в силах сдержать раздражение. Она же не перестала огрызаться в ответ. Между ними повисла странная, непривычная тишина. И это было даже хуже. «Мы выросли, — думала она, глядя на его удаляющуюся спину. — И стали чужими». Но были ли они когда-нибудь близки? Она вынырнула из воспоминаний так же внезапно, как в них провалилась. В зале всё ещё гудели голоса. Джао уже отошёл, увлечённый разговором с каким-то лордом. Азула стояла у колонны, поправляя причёску и делая вид, будто забыла про существовании княжны. Ка Рин перевела дух. Разжала пальцы — на ладони остался небольшой кровянистый след от трещины в бокале. — Княжна, вы бледны, — заметил кто-то из фрейлин. — Я пойду к себе. Устала. Она дождалась паузы в разговорах, сделала реверанс в сторону трона, ведь этикет обязывал — Озай даже не взглянул — и, ни с кем не попрощавшись, вышла из зала. Коридоры встретили её тишиной и прохладой. Будто в них все ещё можно было встретить Урсу или её отголосок. Тут стены уже не душили. Она шла медленно, считая шаги. Мимо гобеленов с драконами, мимо портретов древних правителей, мимо окон, в которых отражалась её собственная тень. А внутри светлячком жужжала мысль: «А что, если бы он был здесь? Что, если бы он увидел Джао?». Пустое. Зуко далеко. Зуко не вернётся. Зуко, наверное, даже не знает, что её хотят отдать другому. Или знает — и ему всё равно. В покоях было пусто. Служанка уже ушла, оставив на столе вечерний чай и зажжённую лампу. Ка Рин села у окна, поджав ноги под себя, и уставилась в тёмное стекло. Вдруг подумала о том, чтобы написать письмо. Но какой адрес указать? Через кого отправить? Одиночество не продлилось долго. В дверь постучали и служанка объявила о приходе принцессы. Рин лишь закатила глаза — принцесса все никак не угомонится. Ка Рин для неё — всё равно что косточка для собаки, которую можно терзать время от времени, чтобы зубы не испортились. — Ещё не спишь? — Азула по-хозяйски прошла вглубь комнаты и уселась на софу напротив кровати. — Не заметно? Она пропускает колкость. У неё их припасено куда-а-а больше. — А хочешь узнать, почему я пришла? — Вы всё равно скажете, — ответила Ка Рин, не поворачиваясь. С каких-то пор царская подруга ей стала в невозможную тягость. — Умница. — Азула наклонила голову. — Погляди, что у меня есть! В руках у принцессы — свиток. Ка Рин узнаёт почерк. Буквы с резким наклоном вправо прямо под сургучной печатью. Уже сломанной. Сердце пропускает удар. — Тебе письмо, княжна, — Азула вертит конверт в руках, не спеша отдавать. Дразнит, будто зверушку, — От моего жалкого братца. — Отдайте. — Не могу. — Азула улыбается — своей сладкой, ядовитой улыбкой. — Отец велел не показывать тебе. «Изгнанник не имеет права писать невесте, помолвка на грани разрыва, нечего бередить прошлое, пришла пора смотреть в будущее», — она почти цитирует его низким голосом. — Так что формально я уже нарушаю приказ, просто показывая его тебе. — Так зачем вы показали? — Потому что я великодушнее отца, — Азула делает шаг вперёд, протягивает конверт, но не выпускает, когда Ка Рин тянется к нему. — Я даю тебе знать, что он написал. Но прочитать — не дам. Это против воли отца. Я просто… дразню тебя, княжна. Как и он когда-то дразнил тебя. Помнишь? Когда игра закончилась, Азула переменилась в лице. Тень веселья покинула её лик, и он вдруг сделался серьезным. — Не волнуйся, — Свиток прямо на глазах Рин хватает голубой огонь, уничтожая каждую написанную букву, — Это для твоего же блага. Ка Рин сжимает подоконник, и дерево начинает тлеть. Как сотлело только что письмо: его комья упали к ногам принцессы. — Азула… — Успокойся, — принцесса не двигается с места. — Мне не нужен ещё один Агни Кай. Мы уже выяснили, кто сильнее. А письмо — это просто глупости. Он пишет, что скучает по дому, по тебе… Ску-ко-та. Ты ничего не теряешь. Да и к тому же, это теперь ни к чему. Скоро генерал Джао будет писать тебе письма из военных походов. А быть может, ты будешь его сопровождать и писать мне во дворец… если станет скучно среди вояк и звона мечей. У самой двери вездесущая принцесса кидает через плечо, — — Он кстати скоро приедет на поминальную недельку. Мой братец. Сердце облили керосином. И сотворили искру, швырнув в него же. — Вот будет зрелище. И то вспыхнуло, как ком соломы. — Не могу дождаться, чтобы увидеть кто кого спалит первым: ты — его, он — тебя, или он — генерала Джао. Конечно, вряд ли у него-что выйдет, но я хотя бы посмотрю, как он пытается. И пламя перекинулось по всему телу, парализуя его полностью. — Только держи себя в руках. Не забывай, у стен во дворце есть глаза и уши. Если помолвка с Джао все же состоится, ваше общение делу на пользу не пойдет. Когда Азула уходит, довольная своей очередной выходкой, Ка Рин не плачет. Она давно разучилась. Будущее пугало. Не Джао — Джао был просто пешкой. Пугало то, что за неё всё уже решили. Что её сила, её имя, её судьба — всё это больше ей не принадлежит. Что она — фарфоровая кукла на витрине, которую выставляют напоказ и продают тому, кто больше заплатит. Что обещания и клятвы больше не значат ничего, раз их можно так легко нарушить и забрать. Мысли наводнили голову, а заодно и комнату, как море. Интересно, что он написал в том письме? Она никогда не узнает. В ушах всё ещё гудел зал. Перед глазами — лицо Джао, его масляный взгляд и тяжелый — Азулы, пустой трон. И его руки, когда он повязывал накидку ей на пояс — быстро, почти грубо, будто делал что-то постыдное. «Не возвращай, — сказал он тогда. — Думаешь, мне не сошьют новой?» Рин так и не вернула ту накидку. Она сгорела. Княжна усмехнулась своим мыслям. Сгорела. Как всё, что связано с ним. Как её детство. Как их общая ненависть, которая, кажется, была единственным, что их связывало. — Десять дней, — прошептала она в окно. Ветер не ответил. Но ей показалось, или где-то далеко, за горизонтом, стучал по волнам корабль, который вёз его обратно?