Изморозь в лёгких

Ремиссия продолжается. Леви переведён на поддерживающую терапию. Он больше не заперт в душных стенах больницы, и его лёгкие способны вместить в себя больше кислорода, чем когда-либо раньше. Теперь он дышит не только им, но и постоянным присутствием Микасы рядом. – Я хочу домой, – она ловит солнечный луч, бегущий по его лицу, и молчаливо вопрошает. Куда, зачем или почему? – Где я родился. Хочу сходить на могилу к матери. Она моргает, сжимает чашку с чаем покрепче и кивает. В его голосе – слишком явное и болезненно сухое приглашение поехать вместе. Её не прельщает мысль посетить кладбище – в глубине души она так по-детски безумно боится этого места, – но мысль о том, что он будет стоять возле неё, приободряет. Кладбище – не так уж и страшно, если не одной. – Это далеко? – он отрицательно качает головой и называет координаты. Микаса поражена, она никогда не знала, что он родился в таком почти заброшенном захолустье. Но все его жесты и мимика настойчиво просят об одном: быть там с ним. Он не просит вслух, но она сразу соглашается. Он удовлетворённо сжимает её ладонь в своей и благодарно поглаживает кожу большим пальцем. Его родной город так не похож на мегаполис, к которому привыкла Микаса. Взгляд постоянно упирается в узкие, едва ли предназначенные для ходьбы улочки. Вместо асфальта – вытоптанная до каменной твёрдости голая земля. И озлобленные лица людей, тут и там пронзающие Микасу колкими ненавидящими взглядами. Она не может понять, почему. Разве она виновата, что родилась не здесь? Разве он виноват, что смог вырваться отсюда? – Не обращай внимания, – Леви слишком серьёзен, но не может спокойно смотреть, как она почти затравленно озирается по округе. Он знает, что она ощущает. Когда-то и ему было так же мерзко чувствовать бесконечные липкие взгляды. И так же мерзко быть таким же, как они. – Дай руку. Поток уверенности касается её артерий вместе с прохладой чужих пальцев. Она покрепче цепляется за его руку, и он ускоряет шаг, проводит её мимо дурно пахнущих лавочек и скособоченных разваливающихся домиков. – Тебе здесь нравилось? – и тут же ненавидит себя за свой вопрос, который так неосторожно пущен в его спину. Глупая, глупая, глупая. Хватка на её руке неуловимо усиливается. – Нет, – выдох почти сквозь зубы, почти шипение, и Микаса осекается. Но больше он не произносит ни слова, не смотрит по сторонам и просто идёт вперёд. И она просто идёт за ним, принимает правила, взращенные здесь веками. На кладбище совершенно тихо. Ни гомона птиц, ни единого посетителя. Вся жизнь здесь – два метра под промёрзшей землёй. И пугающе много безымянных могил, поросших высокой, местами завядающей, засыхающей травой. Но он выглядит так, что совершенно точно знает дорогу. Так, будто эта дорога калёным железом выжжена в коре его мозга. Он не останавливается, не оглядывается и не разглядывает надгробные камни. – Вот она, – Микаса ожидает, что это место будет ухоженным, но небольшой камень с высеченными цифрами и одним лишь именем, как и другие, скрыт под зарослями. – Меня долго не было. Ядовитое чувство вины в тоне доносится до слуха Микасы, и его глаза вторят голосу. Леви присаживается и проводит рукой по пыльной поверхности камня, презирая свою одержимость чистотой. Она наблюдает, как вынутый из кармана нож стремительно срубает на своём пути всё, к чему прикасается. Ростки полыни, сорняковые побеги и даже мох летит прочь за маленькую, шатающуюся от старости оградку. Она решает молчать, чтобы не нарушить невесомую атмосферу его единения. Молчит и он, но только не мысли в его голове. Он много думает, вспоминает и что-то решает для себя. Рука всё так же легко поглаживает шесть едва различимых букв. – Похорони меня здесь, – её сердце проваливается вниз от жестокой внезапности. Она осознаёт прямо сейчас, что привести её сюда не было для него бесцельным. Он хотел показать и увидеть это место сам. В груди буквально оказывается тот же нож, что минуту назад облагораживал могилу. Она вдруг чувствует слёзы, которые никак не ожидала почувствовать. Всё ведь хорошо? Есть и будет? – Ты в ремиссии, – упрямая попытка строго возразить, зарубить на корню его абсурдную просьбу. Она не хочет, не хочет, не хочет даже на полсекунды допустить, чтобы выполнить её хоть когда-либо. Пусть лучше Леви похоронит её – единственное, что приходит на ум. Он усмехается как-то по-доброму, словно шутя, и она уже уверена, что забудет этот разговор навсегда. Ничего такого не случится. Она же врач, ей виднее. Она сделала и продолжает делать всё для этого. – Я знаю, – слишком мягко. – Извини. Просто к слову пришлось. Она в ярости от того, как глубоко он задевает её ещё больше. Она своими руками готова лишить его возможности разговаривать, лишь бы он больше никогда не повторил этого. «Просто к слову пришлось», – звучит как самая чудовищная издёвка над её чувствами. Леви вздыхает и продолжает усмехаться, прижимает Микасу к себе, а она пытается сопротивляться. Прежде всего – самой себе, потому что руки против её воли обнимают его тело в ответ. – Больше не говори так, – недовольство проскальзывает, но быстро тает от его тепла. Он кивает и поднимает голову. Оранжевый закатный свет аккуратно поглаживает их сплетённые пальцы и надгробный камень, ухоженный и чистый, сияющий заботой и неравнодушием. Но в следующий раз Микаса стоит на этом месте одна. Могилы под её ногами – две, а букв на камнях – уже не шесть. Безмолвие болит в груди, но слёз почему-то нет. Будто они перестали быть самостоятельными и теперь – неотъемлемая часть огромного океана. Она просто не способна уместить его в себе весь. Ещё несколько дней назад был он, теперь же – лишь его тело. Но и оно больше ей недоступно. Она уйдёт, оно останется здесь. Это похоже на нескончаемый ночной кошмар, и кажется, что нужно лишь проснуться. Проснуться и ощутить на себе его прикосновения. Но она не просыпается, а чувствует только дрожь от ледяного пронизывающего душу ветра. И слышит слишком громкие, преступно громкие для кладбища шаги позади. – Микаса? – воображение рисует ей голос Леви, глубокий и прошибающий до самого естества, кажется, что помутился рассудок, и она резко оборачивается. Запоздало понимает, что голос пожилой, хриплый и чуть скрипучий. Его обладатель – очень высокий, худощавый старик. Она вздрагивает от неуловимой, неестественной схожести, особенно внимательно всматривается в покрытые точно такой же изморозью серые глаза. – Кто вы? – она захлёбывается вздохом, абсолютно, совершенно, категорически не понимая. Кто ещё мог прийти сюда, кроме неё, и с какими намерениями? В тот раз людская ненависть почти сожрала их обоих, и теперь ей страшно от мысли, что кто-то способен осквернить святость этого места. – Кенни Аккерман, – почти лениво протягивает старик, выпуская клубы дыма от тлеющей сигареты совсем близко от лица Микасы. Как ненавидит она этот маленький клочок бумаги с завёрнутой в него отравой. – Получается, дядя этого оборванца. Всё-таки помер. Он так кощунственно, так бесстыдно отзывается о Леви, что Микаса чувствует жгучее отвращение. Она должна накричать, совершенно точно должна выгнать его отсюда, но осипшее горло не слушается и может только пропускать сквозь себя токсичный от чужой сигареты кислород. – Уходите, – спустя несколько долгих минут она наконец может это сделать, но он опять усмехается и достаёт что-то из кармана своего длинного, истрёпанного, местами прожжённого пальто. – Он тоже сказал не приходить, но будто стану я его слушаться, – он потрясает конвертом в воздухе, Микаса жадно следит за каждым его движением. Леви писал ему письмо? Когда? – Он ничего о вас не рассказывал, – не верит, что этот жестокий человек, прямо сейчас топчущий последнее, что у неё есть, может быть как-то с ним связан, но он обрывает её на полуслове. – Зато мне о тебе – да, – смеётся. Смеётся! Микаса горит изнутри, а он подходит ближе к могиле и наклоняется. – И это её ты полюбил? У тебя никогда не было вкуса, крысёныш. – Отдайте письмо! – она доведена до точки кипения, руки стремятся выхватить конверт, но Кенни играючи поднимает его над головой, и она захватывает пальцами пустоту. И бесконечно злится, злится, злится. Как он смеет вести себя так, здесь, с ней, с ним. – Да помолчи ты, – он отмахивается и подкуривает новую сигарету. – Дай попрощаться. Она ошеломлена этой внезапной просьбой. Это прощание? Он замолкает и поднимается в полный рост, не разрывает зрительного контакта с могильным камнем. Но теперь она видит в нём что-то, чего не могла разглядеть чуть раньше. На лице отпечатана скорбь. И она почему-то успокаивается, позволяет остаться рядом с ними. Ветер немного стихает, и всё тот же оранжевый закат освещает две – но не те же – фигуры. Замёрзшие пальцы кутаются в старый красный шарф, пропитанный им каждой ниткой. Время уходит, как постепенно закатывается и солнце за мутный горизонт. – Пройдёмся? – Кенни отходит на шаг назад, и она следует за ним, обещает себе, что это место теперь никогда не будет заброшено. Этот маленький, невзрачный город дал ей слишком много, но отнять у неё он больше ничего не сможет.