Изморозь в лёгких

Ещё через две недели он просит у Микасы бумагу. Он немного окреп, и задержать подольше в своих пальцах ручку уже не кажется ему таким невозможным. – Зачем? – она удивлена. Он никогда не был замечен в увлечении писательством. Совсем не в его характере. Но вопрос проигнорирован, повторена лишь просьба. Микаса возвращается из ординаторской с чистыми листами и кладет перед Леви. Всё ещё не понимает. Останавливается возле и ждёт. – Хочу побыть один, – впервые за всё прошедшее время он её не держит. Не выгоняет, нет. Но его слова звучат так твёрдо, что Микасе не по себе. – Прошу. Она заглядывает в его глаза, и под кажущимся спокойным взглядом, в глубине, ей мерещится боль. Как будто он горит изнутри, но не хочет поджечь и её. Не подпускает, обгорая в одиночку. – Леви, – но он не позволяет ей продолжить, нарочито нежно берет её ладонь и подносит к собственным губам. На мгновение прикрывает глаза, хочет и не хочет освободить её от своих касаний. – Всё в порядке, – выдыхает в её руку и снова легко целует, губы против его воли улыбаются в противозаконной близости от её кожи. Микаса льнёт к нему, боится, трепещет от мысли не быть рядом, не успеть, не помочь. Вдруг перестать быть нужной ему. Но что-то неуловимо успокаивающее курсирует внутри неё, словно всё и правда в порядке. По крайней мере, сегодня. – Позови меня, – «если что-то потребуется», но вслух только два слова, и это звучит как нечто большее, чем просто дежурная фраза. Мягкий кивок, и Микаса выскальзывает за дверь больничной палаты, оставляет его со своими мыслями наедине. А он сбрасывает с лица напускную расслабленность, позволяя глубокой морщинке пролечь между нахмурившимися бровями. Он прожигает бумагу взглядом, собирается с силами, чтобы сделать первый росчерк и нарушить её ослепляющую белизну. «Здравствуй, Кенни. Надеюсь, ты ещё жив.», – первые слова кажутся невыразимо глупыми, но он упрямо давит в себе желание перестать прямо сейчас. Леви не хочет писать абсурдные письма, но Леви должен оставить что-то после себя. Леви не хочет выглядеть жалким, никогда не умел делиться, но он знает, что шанса сказать что-то напоследок лично – ему уже не выпало. Ставки сыграны, выиграли чёрные. А он всегда больше любил красный цвет. Он не знает ничего о старике, кроме старого и, наверное, давно заброшенного адреса. И он не хочет упустить последнюю призрачную возможность попрощаться. Не то, чтобы они не сделали этого бездну часов назад. «А я вот скоро умру. Мне сейчас тридцать восемь, но будет ли мне тридцать девять, не знаю. А сколько тебе? Лет на двадцать больше, да? В любом случае, тебе повезло. Я умираю, как Кушель. Наверное, у нас с ней это семейное: подохнуть так рано.», – какая чушь. Леви совершенно уверен в том, что Кенни не дочитает и до этих строк, просто выбросит ненужную бумажонку, если вообще поймёт, от кого она. Наверное, ему больно. Иначе не объяснить это навязчивое, никогда не присущее ему раньше стремление рассказать про себя. Не хочет признавать, но совершенно точно знает, что скучает по Кенни. «С тех пор, как мы виделись в последний раз, я столько сделал. Я всё-таки служил в армии, как ты и хотел, но не моё это. Я ушёл в отставку и стал учителем, преподавал первоначальную военную подготовку в школе.», – он практически услышал взрывной смешок, который издал бы Кенни, увидев это. Неудивительно, это было бы в его духе. Но Леви ни капли не стыдится своей истории. Пусть она в конце концов привела его в эту палату. Но эта палата не встретила его леденящим одиночеством. И умереть ему здесь не страшно. «Знаю, что ты смеёшься надо мной. Но мне уже нечего терять, я даже не узнаю, прочитаешь ты это или выбросишь. Или вообще не получишь, ведь у меня только один твой самый первый адрес. Будем считать, что я уже сошёл с ума, и сейчас просто разговариваю сам с собой.», – он медлит, обдумывает. Как ни пытается остановиться, но рука сама выводит следующие строки. Беседа с самим собой становится слишком откровенной, и его буквально выворачивает наизнанку, захлестнувшими внезапно чувствами наружу. «В той школе я встретил её. Её зовут Микаса. Я сделал много глупостей, дал ей надежду, но потом решил, что мне это не нужно. Идиот.», ­– каждое слово – словно исповедь, и он борется, чтобы не разорвать на клочки, не уничтожить этот несуразный монолог собственными руками. Впервые в жизни он выражается не тем, что думает, а тем, что чувствует. И это коробит значительнее, чем приносит страдания огромная опухоль в его груди. «Она сейчас со мной, наблюдает, как я умираю. Сначала я чуть не убил её, восемнадцатилетнюю девчонку, своими играми, а она теперь не спит ночами, контролирует каждый мой вздох. Но я почему-то не могу оттолкнуть её ещё раз, даже ради её блага. Кенни, я, наверное, лю», – сердце бешено стучит, а пальцы не осмеливаются продолжить предложение, подрагивают, замерев в воздухе. Микасе тоже страшно. То и дело проверяет уведомления, но экран телефона упрямо молчит. «Всё в порядке?» – не хочет выглядеть навязчивой, но сообщение всё равно уходит к адресату. «Всё нормально, Микаса», – он торопливо набирает ответ, боится, чтобы мысль не ускользнула из-под его пальцев, и хочет продолжить. Леви никогда не говорил этого Микасе. Думал, думал много, но не мог сказать. Ему казалось до безобразия неправильным вот так переходить выстроенную самостоятельно неосязаемую черту. «блю её.», – стена сломана; будто выстрел в спину, и дышать становится тяжелее и легче. Он верит своему слепому признанию и почему-то хочет, чтобы поверила и она. Чтобы хотя бы узнала. Осознание приходит моментально. Микаса должна успеть узнать. Леви не может позволить ей остаться в неведении на долгую жизнь без него. «Никогда бы не подумал, что буду говорить всё это тебе. Ты точно решишь, что я ничтожество, раз распустил здесь сопли. Но к концу жизни я всё-таки понял, что ты мне ближе, чем могло показаться. Извиняться за всё написанное я не собираюсь, можешь не ждать. На самом деле, ты помог мне, хоть ничего и не делал.», – Леви усмехается и собирается заканчивать этот абсолютно бессмысленный фарс. Больше просто нечего сказать. Из всех событий его не слишком длинной жизни он выбрал те, что стали важны. Важнее, чем факт, что скоро ничего не останется. «Я ни о чём не жалею, всё в порядке. И не приходи на мои похороны, нечего тебе там делать. Ну, пока.», – слишком скомканный конец, но сил не остаётся. Как и правильно подобранных слов. Леви сворачивает лист бумаги пополам и даёт себе еще секунду на раздумья. Желание швырнуть письмо в мусорное ведро тяготит его, но он понимает, что не сделает этого. Вложено слишком много значимого. Возможно, больше, чем стоит его собственная жизнь. Размашистый почерк выводит на припрятанном от Микасы конверте знакомый до боли адрес, и Леви наконец успокаивается. Делай, что должно, и будь, что будет, – всплывает один из главных уроков, что вдалбливал в его голову Кенни, и это придаёт уверенности. Это касается не только письма. Леви всё решил для себя. Он скажет. Пусть спустя десять лет, но лучше поздно. Микаса бросает взгляд на высветившееся в телефоне сообщение. «Жду». И улыбается. Через минуту ему приходит такое же короткое, но слишком нужное сообщение. «Сейчас буду».