Мой по контракту.

Последующие годы Кенма мысленно окрестил «выращиванием личного солнца». Шоё оказался именно таким, каким выглядел в их первую встречу — сгустком чистой, незамутненной энергии. Стоило мальчику освоиться в особняке Козуме, как от его стеснительности не осталось и следа. Он носился по коридорам, заставляя прислугу вздрагивать, задавал миллион вопросов в минуту и обладал поразительной способностью засыпать в самых неожиданных местах ровно через три секунды после того, как заканчивались силы. Кенма, привыкший к тишине и полумраку своей комнаты, поначалу воспринимал это как стихийное бедствие. Но, к собственному удивлению, довольно быстро привык. Кенма учил Шоё играть в приставку. Шоё учил Кенму наслаждаться: бегать наперегонки по саду, потому что «это же весело, Кенма!». Иногда они просто сидели в комнате старшего: Козуме проходил очередной уровень, а Хината, уютно устроившись у него под боком, смотрел и восхищенно комментировал каждое действие. Их дружба, скрепленная волей родителей, расцветала сама по себе, без оглядки на какие-то там контракты. К четырнадцати годам Шоё вытянулся, но всё ещё оставался ниже Кенмы. Он сохранил ту же яркую шевелюру, те же карамельные глаза и ту же неуёмную жажду движения. В один из обычных вечеров, когда они, по обыкновению, зависали в комнате Кенмы — один с телефоном в руках, второй с геймпадом — Козуме лениво напомнил: — Когда мы поженимся, выделю тебе отдельную комнату под твои активности. И заставлю есть меньше сладкого, ты опять стащил шоколадку у повара. Он сказал это совершенно буднично, не отрывая взгляда от экрана, где проходил сложный бой с боссом. Рядом повисла неестественная тишина. Настолько громкая, что Кенма даже поставил игру на паузу и повернулся. Шоё смотрел на него во все глаза. В них не было привычного блеска — только искреннее, глубокое непонимание, смешанное с зарождающимся ужасом. — Поженимся? Ты и я? — голос Хинаты дал петуха. — Это шутка такая? Кенма моргнул. Приподнял бровь. — Шоё. Помолвка. О которой нам объявили в день моего десятилетия. Формально мы женихи. Ты не мог забыть. Хината вскочил на ноги. Геймпад, который он до этого крутил в руках, с глухим стуком упал на ковёр. Его щеки залила краска — на этот раз не смущения, а гнева. — Я думал, они пошутили! Или что это какая-то игра была, как в дочки-матери! Я был маленький, Кенма! Какая помолвка в четырнадцать лет?! Ты хоть слышишь себя?! — Слышу. Мы слышали это вместе. Пять лет назад. Я не был против тогда, не против и сейчас. Это рационально. — Рационально?! — взвился Хината. Его голос, обычно звонкий и радостный, сейчас звенел сталью. — Ты говоришь о моей жизни! О своей жизни! А ты просто «не был против»? Ты согласился, чтобы за тебя всё решили! Ты… ты робот, Кенма! Кенма даже не изменился в лице. Он просто смотрел на мечущегося по комнате Шоё и молчал. И это молчание, это его вечное спокойствие, бесило Хинату больше всего. — Это ненормально! — выкрикнул он, остановившись прямо перед ним. — Люди женятся, потому что любят друг друга! А нас просто… просто как два ценных актива склеили!  — Шоё, успокойся. — Не успокаивай меня! Ты… — он сжал кулаки, в уголках глаз предательски защипало. — Я думал, ты мой друг. — Я твой друг. То, что мы ещё и помолвлены, этого не отменяет. — Всё, — выдохнул Хината, отступая к двери. — Я больше не хочу это слышать. Ничего не хочу. Хината выбежал из особняка Козуме пулей и такой же пулей направился за объяснениями к матери. Скандал, который Хината закатил дома, был слышен, наверное, во всём Токио. Мицуба слушала сына молча, поджав губы, но когда Шоё впервые в жизни по-настоящему повысил на неё голос, заявив, что не будет «разменной монетой», в её глазах мелькнула сталь. — Это решено, Шоё. Это для твоего же будущего. — Ты не имеешь права определять за меня мое будущее. Решение переехать в Мияги далось ему нелегко. Это был бунт. Первый настоящий бунт в его жизни. Он знал, что бабушка по материнской линии жила там и оставила небольшой дом после смерти. И он поставил ультиматум: либо он уезжает учиться в старшую школу туда, либо мать его больше никогда не увидит.  Мицуба была в ярости. Она привыкла контролировать всё: начиная бизнесом, заканчивая собственной семьей, но её сын, это рыжее недоразумение, бил прямо в фундамент её планов. Поэтому ей пришлось уступить: из-за мужа, который на удивление Шоё впервые высказал мнение, противополжное жене и встал на его сторону, из-за страха потерять сына и из-за рождения Нацу.  Она дала согласие, молясь про себя, чтобы Шоё «перебесился», наигрался в самостоятельность и вернулся под крыло семьи. И Хината уехал. Новость о том, что Хината Шоё покинул Токио, обрушилась на особняк Козуме внезапно, словно кто-то выключил в доме весь свет. Ятатэ Козуме стоял в дверях комнаты сына, сжимая в руке телефон, на экране которого ещё светилось короткое сообщение от Мицубы-сан: «Шоё уехал в Мияги. Прошу прощения за его поведение. Дадим ему время остыть». Кенма сидел на кровати, поджав под себя одну ногу, и бездумно переключал вкладки на экране ноутбука. С момента того разговора с Шоё прошло четыре дня. Четыре дня, в течение которых Хината не отвечал на его звонки и сообщения. Четыре дня, за которые старший Козуме не проронил ни слова. — Значит так, — голос Ятатэ прозвучал обманчиво спокойно, но Кенма слишком хорошо знал этот тон. Отец был в ярости. — Ты мне сейчас подробно и в деталях расскажешь, что именно ты сказал мальчику. Кенма отложил ноутбук в сторону и поднял глаза на отца. Врать было бессмысленно. Он пересказал разговор слово в слово: как напомнил Шоё о помолвке, как говорил о будущем, как назвал их союз рациональным. Ятатэ слушал молча, стоя всё в том же проёме двери. Его лицо, обычно добродушное и открытое, сейчас напоминало каменную маску. Когда Кенма закончил, в комнате повисла такая тишина, что стало слышно тиканье старинных часов с первого этажа. — Ты идиот. Кенма вздрогнул. Отец никогда не разговаривал с ним так. — Ты полный идиот, Кенма, — повторил Ятатэ, делая шаг в комнату. — «Рационально»? «Мы обручены»? Ты говорил с ним не как с живым человеком, а как с бухгалтерским отчётом. Мальчик, который привык к искренности, которому нужны эмоции, как воздух! А ты ему что? Сухие цифры, планы на жизнь и даже намёка на чувства. Ты не мой сын, ты робот, которого я, видимо, воспитал. Кенма молчал. В горле рос неприятный, колючий ком. Он не знал, что ответить. Потому что отец был прав. — Я видел, как ты на него смотришь, — голос Ятатэ неожиданно смягчился, стал почти усталым. Мужчина опустился на край кровати рядом с сыном и провёл ладонью по лицу. — Ты смотришь на него так, как я смотрел на твою мать. Как будто он — единственный источник света в этой чёртовой вселенной. Ты оживаешь, когда он рядом. У тебя глаза меняются. Думаешь, я слепой? Думаешь, я не понимаю? Кенма сжал зубы и отвернулся к окну. За стеклом шумел дождь — холодный, октябрьский, совсем как в день его десятилетия. — Этот мальчик — твоя судьба, Кенма. Я не знаю, как там распорядится жизнь, бизнес, все эти чёртовы контракты… Но я знаю одно: таких, как Шоё, больше нет. Ярких, искренних, живых. Ты найдёшь тысячу способов увеличить капитал компании, но ты никогда не найдёшь другого такого человека. Ты понял меня? Кенма медленно кивнул. Скулы свело от напряжения. — Я не знаю, где он, — прошептал он. — Я не знаю, как его вернуть. — Узнаешь, — Ятатэ поднялся с кровати и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся. — Узнаешь, разыщешь и вернёшь. Потому что если ты этого не сделаешь, Кенма… я не уверен, что когда-нибудь снова увижу на твоём лице что-то, кроме этой твоей вечной скучающей маски. Ты меня услышал? — Да, отец. Когда дверь за отцом закрылась, Кенма ещё долго сидел неподвижно. В голове билась одна-единственная мысль: «Вернуть. Найти и вернуть». А потом он открыл браузер и начал искать все спортивные школы префектуры Мияги.