Мой по контракту.

Мияги встретил Хинату запахом моря и сосен. Маленький дом бабушки, доставшийся по наследству, оказался старым, но крепким — деревянные половицы поскрипывали под ногами, по вечерам из щелей в рамах тянуло прохладой, а на веранде по утрам пели цикады. Это было иначе. Совсем не похоже на стерильную роскошь токийского особняка с его бесконечными анфиладами, прислугой и негласным правилом «не шуметь». Здесь можно было кричать. И Хината кричал. Волейбол вошёл в его жизнь стремительно и бесповоротно. Сначала он просто засмотрелся на игру старшеклассников, проходя мимо открытых дверей спортзала. Потом — записался в школьный кружок. А потом пришёл в Карасуно. Карасуно. Старая школа с легендарным прошлым и неясным настоящим. Потрёпанный спортзал, где по углам скапливалась пыль, а пол был исцарапан сотнями кроссовок прошлых поколений игроков. Здесь Хината впервые почувствовал себя не «сыном главы корпорации», не «наследником Хината», а просто Шоё. Парнем, который может прыгнуть выше головы. Которому нужно доказывать не свой статус, а своё право стоять на площадке. В команде его приняли не сразу. Кагеяма, этот мрачный гений, орал на него так, что уши закладывало. Танака и Нишиноя, наоборот, были в восторге от его неуёмной энергии и быстро взяли под своё крыло — диковатое, шумное, но надёжное. Сугавара-сан улыбался и разнимал их с Кагеямой, когда дело доходило до драки. А Цукишима просто смотрел сверху вниз и отпускал свои язвительные комментарии. Хината ненавидел и любил их всех одновременно. Это была его команда. Его первая настоящая команда. Но иногда, по вечерам, когда тренировка заканчивалась и он, уставший до дрожи в мышцах, возвращался в свой пустой дом, тишина давила на уши. Он включал телевизор, чтобы создать фоновый шум, и заваривал лапшу быстрого приготовления. И в эти моменты он вспоминал Токио. Не мать, не скандалы, не контракты. А Кенму. Он помнил, как тот всегда сидел рядом, пока он засыпал на полу после особенно бурной игры. Помнил, как Кенма приносил ему чай с мёдом, когда болело горло. Помнил его худые, бледные пальцы, быстро бегающие по геймпаду, и то, как он, не отрываясь от экрана, говорил: «Шоё, у тебя опять волосы во все стороны. Сядь, я распутаю». Каждый раз, когда Хината ловил себя на этих мыслях, он со злостью хлопал себя по щекам. — Нет уж! — говорил он пустому дому. — Я сам по себе! Никакой помолвки! Никаких расчётов! Я буду играть в волейбол и сам решу, с кем мне быть! И пустота в ответ только смеялась скрипом половиц. Карасуно стала меняться. Их дуэт монстров с Кагеямой, вернувшиеся игроки и тренер Укай стали возвращать команде былую силу. Вороны окрепли и вновь раскрыли крылья. И тут случается историческое: Такеда сенсей сообщает о тренировочном матче с Некома. С самыми главными соперниками Карасуно, матчи которых именовали «Битва на мусорной свалке». Хината был в предвкушении. Через неделю команды Некома приехала в Мияги. Гул спортивного зала был оглушительным. Воздух, пропитанный запахом разогретых мышц, воска для пола и адреналина, вибрировал от топота десятков кроссовок. Тренировочный матч Карасуно против Некомы. Легендарная «битва на мусорной свалке», о которой Хината читал в старых спортивных журналах, а теперь стоял здесь — живой, настоящий, с колотящимся от восторга сердцем. Его кроссовки скрипели по полу, пока он выпрыгивал выше головы, разминаясь перед построением. Он сканировал глазами противоположную сторону зала — команду в алой форме. Высокие, собранные, опасные. И тут он увидел его. Кенма стоял чуть поодаль от остальных, рядом с капитаном Некомы — Курро Тецуро. Он почти не изменился за эти два года. Разве что стал выше, ещё более худым и бледным, с неизменными длинными волосами, частично скрывающими лицо. Но глаза… Глаза были те же: прищуренные, кошачьи, внимательные. И они смотрели прямо на Хинату. Хината замер. На секунду он забыл, где находится. Забыл о Кагеяме, который рычал что-то о подачах. Забыл о предстоящем матче. Сердце сделало кульбит и ухнуло куда-то в пятки. Они не виделись два года. Команды построились в две шеренги. Хината механически повторял поклон за поклоном, кричал приветствие вместе со всеми, но краем глаза видел, как Кенма что-то тихо говорит своему капитану, и тот удивлённо приподнимает бровь. А затем прозвучала команда разойтись на разминку. Кенма вышел из строя и направился к шеренге Карасуно. Хината застыл. — Шоё. Здравствуй. Голос был всё тот же — мягкий, с лёгкой хрипотцой, словно Кенма только что оторвался от очередной игры. Прежде чем Хината успел что-то ответить, Кенма взял его ладонь в свою — тёплую, несмотря на вечную бледность — и поднёс к губам. Поцелуй получился лёгким, почти невесомым, но достаточно долгим, чтобы все вокруг это заметили. А затем он поклонился: спина прямая, наклон ровно на тридцать градусов, левая рука на поясе, правая всё ещё держит пальцы Хинаты. Безупречный этикет, вбитый в подкорку ещё в детстве. Хината, чувствуя, как горят уши, ответил тем же. Быстро, почти скомканно коснулся губами руки Кенмы и поклонился в ответ. Это было похоже на сон. На странный, нереальный сон посреди шумного зала, пропахшего потом и спортивными мазями. — Несмотря на то, что ты занялся волейбол, в тебе все также сохранились аристократические черты наследника. Ты красивый, Шоё. И как Мицуба-сан относится к твоему увлечению волейболом? — У Мицубы-сан сейчас горит сделка с поставщиками трав, ей не до меня. — Ты подрос. На целых три сантиметра, я полагаю. И плечи стали шире. Волейбол идёт тебе на пользу. Хотя твоя техника приёма ужасна — я видел разминку. — Ты следил за мной? — Я всегда слежу за тобой, Шоё. Это часть моей работы. Сзади раздался сдавленный хрип Танаки, который, кажется, подавился воздухом. Кагеяма шагнул вперёд, но Сугавара вовремя схватил его за рукав. — Кенма ! — окликнул Курро. — Давай потом устроишь свидание, у нас матч вообще-то. — Я не прощаюсь, — тихо сказал Кенма, глядя только на Хинату. — Увидимся на площадке. И отошёл к своей команде. Вокруг Хинаты тут же сомкнулось кольцо из товарищей по команде. Вопросы посыпались градом: «Хината, что это?!», «Ты знаешь связующего Некомы?!», «Что за поклоны?!», «Ты целовал ему руку?!». Кагеяма смотрел исподлобья, и в его взгляде читалась не просто злость, а какая-то глубокая, личная обида. Хината выдохнул и понял, что врать бесполезно. — Это Козуме Кенма, — начал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы знакомы с детства. Наши семьи… они сотрудничают уже очень давно. Корпорация «Хината» и рекламное агентство «Козуме». Моя мать и его отец. Они договорились о слиянии компаний много лет назад. И чтобы закрепить союз, они… они помолвили нас. Меня и Кенму. Это брак по расчёту. Повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как на соседней площадке стучат мячи. — Брак… по расчёту? — переспросил Танака, и его голос дал петуха. — Ты сейчас серьёзно? Как в кино про мафию?! — Это какой-то бред, — отрезал Кагеяма. Его голос прозвучал резко, словно удар по струнам. — Какие ещё корпорации? Ты — Хината, ты из Карасуно. Ты волейболист, а не… не наследный принц какой-то там компании! Это вообще законно? Тебе шестнадцать! — Формально — да, законно, — Хината почесал затылок. — С согласия родителей. Я сам был против. Поэтому уехал сюда. Но… Кенма не виноват. Он просто следует правилам. И он… он не плохой человек. Цукишима поправил очки, и на его губах заиграла та самая ядовитая усмешка. — Король площадки и Принц корпорации. У нас в команде просто звёздный состав. И что, этот Козуме — твой жених? Или уже муж? — Жених, — процедил Хината. — И хватит об этом. У нас матч. На другой стороне зала разворачивалась своя драма. Курро, который слышал каждое слово Кенмы, адресованное Хинате, и видел этот невероятный спектакль с поцелуем руки, вцепился в связующего мёртвой хваткой. — Кенма. Объяснись. Быстро. Это что за парень? Кенма, поправляя наколенники, даже не поднял головы. — Это Хината Шоё. Мой муж. Курро подавился слюной. Ямамото за спиной издал звук умирающего кита. Фукунага удивлённо поднял брови, что для него было равносильно истерике. — ТВОЙ КТО?! — взревел Ямамото. — Кенма-сан, ты шутишь?! Ты же даже не смотришь ни на кого, ты вечно в телефоне, ты… у тебя есть МУЖ?! — Технически — жених. Но это не меняет сути, — спокойно ответил Кенма. — Мы обручены с детства. Брак по расчёту семей. Я не афишировал, потому что это личное. Курро прищурился. Он знал Кенму с первого года старшей школы и видел его в разных состояниях: апатичном, уставшем, сосредоточенном, раздражённом… но никогда — таким. Сейчас во взгляде его друга горел странный, почти хищный огонёк. — И что, ты его любишь? — напрямую спросил Курро. Кенма помолчал. Затем поднялся с колен, выпрямился во весь рост и посмотрел туда, где на другой стороне зала Хината что-то бурно объяснял своей команде. — Больше жизни, — сказал он тихо. — И я два года ждал, чтобы это доказать. Матч превратился в поле боя — и Хината не был уверен, имеет ли он в виду волейбол. Некома играла, как слаженный механизм. Кенма дирижировал атаками с пугающей точностью, его пасы были выверены до миллиметра, а взгляд, устремлённый поверх сетки, казалось, прожигал Хинату насквозь. И этот взгляд не отпускал его ни на секунду. Хината чувствовал его кожей. Каждый раз, когда он вставал в позицию для приёма, каждый раз, когда отталкивался от пола для прыжка, каждый раз, когда его ладонь встречалась с мячом, — он знал, что Кенма смотрит. Не как соперник. Не как аналитик, просчитывающий тактику. А как кто-то… кто-то, кому он был жизненно необходим. Это сбивало с толку. Раздражало. И в то же время заставляло сердце биться быстрее, чем любой матч. — Хината! Соберись! — рявкнул Кагеяма, когда очередной пас прошёл мимо, потому что Хината на долю секунды замешкался, встретившись глазами с Кенмой. — Ты где витаешь?! — Я в порядке! — огрызнулся Хината, встряхивая головой. — Давай. Быструю. Кагеяма прищурился. Он тоже чувствовал этот взгляд с той стороны сетки. Чувствовал и ненавидел его каждой клеточкой своего существа. Но сейчас был матч. И он был связующим. А Хината — его доигровщиком. Его оружием. — Ладно, — процедил Кагеяма, беря мяч. — Готовься. Только попробуй промазать. Хината встал в позицию. Сделал глубокий вдох. И весь мир вокруг сузился до одной точки — до мяча в руках Кагеямы. Свисток. Подача Некомы. Приём — Нишиноя вытащил сложнейший мяч, переправив его Кагеяме. И в этот момент Хината сорвался с места. Он бежал так, как не бегал никогда в жизни. Его тело двигалось на чистых инстинктах, мышцы работали с отточенной точностью механизма. Глаза — закрыты. Он не видел ни сетки, ни блока Некомы, ни своих товарищей по команде. Только темноту под веками и абсолютную, непоколебимую веру в то, что мяч окажется именно там, где нужно. Кагеяма, стоя на задней линии, на мгновение встретился взглядом с Кенмой. И в этом обмене взглядами было всё: вызов, злость, собственничество и немой крик: «Это мой нападающий. Мой. Не твой». А затем он отдал пас. Мяч взмыл в воздух — быстрый, резкий, почти невидимый. И в тот же миг Хината взлетел. Его ладонь встретилась с мячом в высшей точке, и раздался тот самый звук — звонкий, хлёсткий, подобный выстрелу. Мяч вонзился в площадку Некомы прежде, чем кто-либо из соперников успел хотя бы шелохнуться. Секунда тишины. А затем — взрыв. — ДА!!! — заорал Танака, подбрасывая кулак в воздух. — ХИНАТА-КУН!!! КАГЕЯМА-КУН!!! — Нишиноя практически рыдал от восторга, прыгая на месте. Сугавара, стоящий на скамейке запасных, прижал ладони к лицу, не в силах сдержать счастливую улыбку. Даже Цукишима слегка приподнял брови — что для него было равносильно бурным овациям. Хината приземлился на обе ноги и на секунду замер. Он тяжело дышал, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё плыли цветные пятна от резкого прыжка. А затем он медленно, почти неосознанно, повернул голову в сторону сетки. Туда, где стоял Кенма. Кенма не двигался. Он смотрел на Хинату, и в его кошачьих глазах читалось что-то совершенно новое. Не удивление — Кенма слишком хорошо знал, на что способен его жених. Не разочарование — даже проигранный розыгрыш не мог сравниться с тем зрелищем, которое он только что наблюдал. Это было… благоговение. Смешанное с гордостью, восхищением и чем-то ещё — чем-то глубоким, почти болезненным, что заставило его на мгновение забыть о счёте, о команде, обо всём на свете. — Шоё, — тихо произнёс он, и в этом шёпоте, не предназначенном ни для кого, кроме них двоих, прозвучало столько нежности, сколько Хината не слышал за все годы их знакомства. — Ты мой ангел. Хината замер. По его спине пробежала дрожь. Он не знал, что ответить. Да и не мог — слова застряли где-то в горле, перехваченном спазмом. Кагеяма, стоящий за его спиной, услышал. Его лицо исказилось, пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Он сделал шаг вперёд, заслоняя Хинату собой, и бросил на Кенму взгляд, способный расплавить сталь. — Хватит пялиться, — прорычал он. — Играй. Кенма наконец перевёл взгляд на Кагеяму. Медленно, лениво, словно только что заметил его присутствие. И на его губах заиграла та самая, почти незаметная улыбка, которую Хината так хорошо знал. Улыбка, означавшая, что Кенма уже всё понял, всё просчитал и сделал выводы. — Ты прав, — ответил он спокойно. — Давай играть. Но его глаза говорили другое. Они говорили: «Ты можешь злиться сколько угодно, Кагеяма Тобио. Но он всё равно мой». Матч продолжился. И с каждым розыгрышем напряжение на площадке росло, грозя перерасти в нечто большее, чем спортивное соперничество. Некома была хороша. Слишком хороша. Кенма, словно обозлившись на весь мир после той самой быстрой атаки, переключился в режим, который его товарищи по команде называли «режимом дьявола». Его пасы стали ещё быстрее, ещё непредсказуемее. Он использовал каждого своего нападающего — Курро, Ямамото, Фукунагу — выжимая из них максимум. Он читал игру Карасуно как открытую книгу, предугадывая их движения за секунду до того, как они сами их совершали. К концу 1 сета Карасуно выиграла сложнейший розыгрыш. Мяч после долгой перестрелки упал на сторону Некомы, и Хината, вне себя от радости, подпрыгнул на месте с победным воплем. Танака, находившийся ближе всех, по своей неизменной привычке сгрёб его в медвежьи объятия и заорал прямо в ухо: — ШОЁ-ЧАН! ТЫ ГЕНИЙ!!! МОЙ ЛУЧШИЙ УЧЕНИК!!! ДАЙ Я ТЕБЯ РАСЦЕЛУЮ!!! — Танака-сан. Голос был ледяным. Настолько ледяным, что Танака, который никогда и никого не боялся, осёкся на полуслове и замер. Хината тоже замер, всё ещё наполовину стиснутый в объятиях сокомандника. — Держите руки при себе, — произнёс Кенма, и каждое слово упало, как камень в тихий пруд. Танака моргнул. Потом ещё раз. Его лицо, застывшее в растерянности, медленно наливалось краской — но не стыда, а возмущения. — Че-го? — по слогам переспросил он. — Ты сейчас серьёзно, пацан? Мы в одной команде! Я его сэмпай! Я его поздравляю! Ты вообще кто такой, чтобы указывать мне, как обниматься с моим кохаем?! — Я Козуме Кенма, — голос связующего Некомы не изменился ни на градус. Он звучал так же ровно и тихо, как если бы он диктовал список покупок. — Наследник рекламной корпорации «Козуме». Официальный жених Хинаты Шоё, с которым я обручён с десятилетнего возраста. И я имею полное право просить посторонних мужчин соблюдать дистанцию с моим будущим супругом. Это вопрос элементарного уважения. Танака отпустил Хинату. Не потому что испугался — просто от шока. Его глаза метали молнии. — Посторонних?! — взревел он. — Я ему как старший брат! А ты где был эти два года, а?! Сидел в своём Токио и ручки целовал?! А теперь приехал и диктуешь тут свои аристократические замашки?! С командой Некомы тоже творилось неладное. Ямамото, который обожал Кенму, но был вспыльчив как порох, рванулся вперёд, заслоняя связующего. — Эй, эй, потише! Ты на кого орёшь, лысый?! Кенма-сан сказал — руки убрал, значит убрал! У нас тут вообще-то свои правила приличия! — Кто лысый?! — Танака, чья бритая голова была предметом его личной гордости, развернулся к Ямамото. — Я тебе сейчас покажу «лысого»! — А ну стоять! — Курро, капитан Некомы, вклинился между игроками. Сугавара с другой стороны уже тянул Танаку за рукав. Нишиноя встал в боевую стойку, готовый защищать честь друга, даже если для этого придётся драться с половиной токийской команды. Кагеяма, который до этого кипел в стороне, теперь смотрел на Кенму с такой откровенной ненавистью, что, казалось, ещё немного — и он сам бросится через сетку. Кенма не шелохнулся. Он стоял всё в той же расслабленной позе — руки в карманах спортивных шорт, голова чуть склонена набок. Только взгляд был острым, как скальпель. — Кенма. Одно слово. Всего одно. Но произнесённое таким тоном, что оба — и Кенма, и Танака — мгновенно замолчали и повернулись к Хинате. Хината стоял, высвободившись из объятий Танаки, и смотрел прямо на Кенму. В его карамельных глазах не было ни злости, ни смущения. Только спокойная, уверенная твёрдость. — Отступи. Кенма моргнул. — Шоё, я… — Отступи, Кенма, — повторил Хината. — Танака-сан — мой друг и сэмпай. Он ничего плохого не делает. Я ценю твою заботу, но сейчас — отступи. Повисла пауза. На площадке стало так тихо, что было слышно, как на соседнем корте стучат мячи. Курро замер, готовый в любой момент вмешаться. Ямамото открыл рот, чтобы что-то сказать, но осёкся. Кагеяма застыл на месте, сжимая мяч до побелевших костяшек. А потом Кенма сделал то, чего никто не ожидал. — Хорошо, — сказал он тихо. И отступил. Шаг назад. Ещё один. Он опустил взгляд, и его плечи чуть расслабились — словно с них сняли невидимый груз. — Как скажешь, Шоё. Я понял. И вернулся на свою сторону площадки. Доигрывали матч в каком-то оглушительном, звенящем напряжении. Карасуно боролась до последнего. Хината прыгал выше, чем когда-либо, Кагеяма выкладывался на все сто, Танака и Нишиноя вытаскивали мёртвые мячи. Но Некома была сильнее. Финальный свисток. Счёт: 2:0 в пользу Некомы. Карасуно проиграла. ———————— Автобус Некомы отъезжал от гимназиума, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо Мияги в оранжевые и розовые тона. Кенма сидел у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрел на удаляющийся город. Телефон привычно лежал в кармане, но сегодня он не спешил его доставать. Он уезжал. Снова. Как и два года назад, когда Шоё только сбежал из Токио, оставив после себя лишь рыжее пятно в воспоминаниях и пустоту в комнате, которую Кенма так и не позволил переделать под гостевую. Но теперь всё было иначе. Теперь он знал, где его цель. Знал её имя — Хината Шоё. Знал её школу — Карасуно. Знал, что она играет в волейбол и что у неё есть команда, готовая за неё порвать. Знал, что она попросила его отступить — и он послушался, и это было правильно. Потому что отступить — не значит сдаться. Отступить — значит дать пространство. А пространство нужно для того, чтобы однажды занять его уже навсегда. И ещё он знал, что он ответил на его поклон. Так, как требовал этикет их семей. Значит, где-то глубоко внутри, под слоем обиды и юношеского бунта, Шоё всё ещё помнит. Всё ещё признаёт. Всё ещё — его. Кенма прикрыл глаза. На его губах заиграла едва заметная, но совершенно искренняя улыбка. Всё только начинается.