Унификация

Рен проснулся до звонка. Он всегда просыпался раньше. Несколько секунд он лежал неподвижно под тонким одеялом и слушал, как вокруг дышит спальня. Двадцать детей спали в длинной комнате, тесно уложенные в два ряда узких кроватей, с сундуками для вещей, задвинутыми под них. Кто-то у окна тихо храпел. Кто-то другой бормотал во сне — слова были слишком обрывочными, чтобы их понять. Из дальнего конца комнаты донёсся маленький, сдавленный звук, быстро проглоченный прежде, чем успел стать плачем. Никто не пошевелился, чтобы утешить ребёнка. Это не было жестокостью. Это была привычка. В сиротских спальнях утешение люди учились использовать осторожно. Слишком много — и на тебя начинали смотреть. Слишком мало — и ты холодел изнутри. Большинство детей находили место где-то посередине и оставались там. Рен лежал на спине и смотрел в потолок. Он был целым. Прошло три года с той ночи, когда он впервые проснулся под несломавшейся крышей и на какое-то мгновение подумал, что безопасность может быть чем-то настоящим. Тогда ему было шесть. Достаточно маленький, чтобы шиноби нёс его через горящие деревья. Достаточно маленький, чтобы верить, будто взрослые знают, куда идут. Теперь ему было девять. Выше. Худее. Твёрже в тихих местах, которых никто не видел. Зазвенел звонок. Дети поднялись сразу. Одеяла складывались. Ноги касались пола. Сундуки открывались. Никто не кричал. В этом не было нужды. Утренний порядок вбивали в них так долго, что тела начинали двигаться раньше, чем мысли полностью просыпались. Рен сложил одеяло ровным квадратом, положил его в конец кровати и оделся в простую тренировочную одежду, которую выдавали всем военным сиротам на подготовительном обучении. Тёмная рубашка. Тёмные брюки. Тканевые обмотки для запястий и щиколоток. Сандалии, уже дважды чиненные, но всё ещё пригодные. На другом конце комнаты Кента громко зевнул и получил резкий взгляд от одного из старших мальчиков. — Что? — прошептал Кента. — Я проснулся. Никто не ответил. Рен завязал последний узел на запястье и встал. Спальня пахла старым деревом, холодным воздухом и детьми, которые научились мыться быстро. Снаружи небо ещё было серым. Деревня не проснулась полностью, но Коноха никогда не была тихой. Где-то за пределами сиротского комплекса по камню катились телеги. Залаяла собака. По крышам прошёл шиноби — его шаги были слишком лёгкими для обычных ног. Рен последовал за остальными наружу. Во дворе для умывания ждала холодная вода. Они мылись без жалоб. В первый раз, когда Рена заставили вылить на себя воду до рассвета, всё его тело сковало от шока. Мальчик рядом рассмеялся. Инструктор — нет. Инструктор только что-то записал в планшет. Рен быстро научился. Дрожь тратила силы. Жалобы тратили ещё больше. Когда они дошли до столовой, края его волос всё ещё были влажными, но руки не дрожали. Завтрак состоял из миски риса, полоски сушёной рыбы и мисо-супа, настолько жидкого, что можно было увидеть дно, если наклонить миску. Кента сел напротив него и заговорил с полунабитым ртом. — Говорят, Команда Четыре вчера вернулась с северного маршрута. Девочка рядом с ним, Хана, подняла взгляд. — Моя соседка по койке сказала, что один из них потерял руку. — Значит, они дрались с настоящими шиноби, — сказал Кента почти с восхищением. — Значит, один из них потерял руку, — ответила Хана. Кента нахмурился, потом посмотрел на Рена. — А ты что думаешь? Рен прожевал, проглотил и аккуратно положил палочки. — Думаю, сначала у нас контроль чакры. Кента застонал. — Ты всегда говоришь что-то такое. Рен поднял свою миску. Потому что такие вещи было безопасно говорить. Тренировочный зал был холодным. Его строили для большего числа детей, чем сейчас в нём обучалось, и пустое пространство заставляло каждый шаг отдавать эхом. Пол покрывали маты, разложенные длинными ровными рядами. Окна были высокими, узкими и закрытыми. У ног инструкторши стоял поднос с листьями. Их инструкторшу по контролю чакры звали Маэда. У неё было узкое лицо, острые глаза и голос, который редко повышался, потому что в этом не было нужды. Она не была злой. Однажды она сама перевязала ребёнку растянутое запястье, когда медицинский помощник опоздал. Она также отправила этого ребёнка обратно на тренировку следующим утром. — Позиция, — сказала Маэда. Дети сели. Рен опустился на мат, скрестил ноги и взял лист с подноса, когда тот дошёл до него. Лист был сухим и бледно-зелёным, настолько тонким, что сквозь него виднелись прожилки. Он приложил его ко лбу. — Начинайте. Вокруг него дети закрыли глаза. Некоторые хмурились. Некоторые сжимали кулаки. Один мальчик слишком громко дышал сквозь зубы. Чакра двигалась по комнате неровно, касаясь ощущений Рена маленькими, неустойчивыми толчками. Рен медленно вдохнул. Он не давил. Если давить, лист подпрыгивает. Страх заставляет его падать. Гордость — гореть. Всё это он выучил ещё до седьмого дня рождения. Лист дрожал у его кожи. Он представил его не как что-то, что нужно удержать, а как что-то, что уже удержано. Не силой. Равновесием. Чашка, наполненная до края, но не пролитая. Дрожь прекратилась. На три ряда впереди кто-то тихо выругался, когда лист упал ему на колени. Взгляд Маэды резко скользнул к нему. — Ещё раз. Мальчик покраснел и шлёпнул лист обратно себе на лоб. Рен продолжал дышать. Плечо слабо ныло в холоде. Оно всегда ныло, когда утренний воздух был влажным. По словам медиков, травма зажила ещё несколько лет назад. Восстановлено. Функционально. Стабильно. Они использовали разные слова в зависимости от того, кто держал планшет. Боль осталась. — Контроль — это всё, — сказала Маэда, проходя между рядами. — Сила без контроля — расточительство. Чакра без контроля — травма. Эмоция без контроля — смерть. Её шаги остановились рядом с Реном. Он не открыл глаз. — Три минуты, — сказала она. Только тогда Рен позволил листу упасть. Он опустился ему в ладонь. Маэда смотрела на него мгновение. — Стабильно, — сказала она. Не хорошо. Не отлично. Стабильно. Рен склонил голову. — Спасибо, инструктор. Она пошла дальше. В двух матах от него Кента всё ещё пытался удержать лист, чтобы тот не сполз ему на нос. После контроля чакры была физическая подготовка. Двор за залом имел замёрзшую грязь в затенённых углах и верёвочные ожоги, темневшие на тренировочных столбах. Детей строили группами по пять человек. Сначала они бежали, потом карабкались, потом носили утяжелённые рюкзаки через двор, потом снова бежали. Рен не был самым быстрым. Он не был самым сильным. Он и не пытался быть. Быстрых детей хвалили, а потом толкали сильнее. Сильных детей замечали, а потом испытывали. Детей, которые ломались, убирали из строя и ставили куда-то ещё. Курьерский путь. Сортировка припасов. Работа на кухне. Уборка в больнице. Для каждого всегда находилось применение. Рен бежал в темпе, который мог удержать. На четвёртом круге лёгкие уже горели. На седьмом младший мальчик позади споткнулся и упал на одно колено. Никто не остановился. Помощник инструктора вышел вперёд, проверил лодыжку мальчика, помог ему подняться и указал на боковую скамью. Мальчик тихо плакал. Помощник записал его имя. Рен продолжил бежать. На лазании по верёвке старые мозоли на его ладонях раскрылись. Он почувствовал, как рвётся кожа, и проигнорировал это. Кровь делала верёвку скользкой, поэтому он изменил хват и поднимался, больше работая ногами. Наверху он коснулся балки. — Вниз. Он соскользнул до половины, остаток пути спрыгнул, приземлился на согнутые колени и отошёл в сторону. Кента спустился после него, улыбаясь несмотря на красные следы на руках. — Обогнал тебя. — Да. — Ты мог бы хотя бы выглядеть раздражённым. Рен взглянул на него. — В следующий раз попробую. Кента фыркнул. Спарринг начался после второго забега. Детям раздали деревянные тренировочные мечи. Они разбились на пары. Сначала Рена поставили с Ханой, потом с мальчиком по имени Дайсуке, потом с Кентой. Кента атаковал так же, как говорил: прямо, громко, с большей уверенностью, чем осторожностью. Рен отступил от первого удара, ушёл под углом от второго и принял третий на тренировочный меч с ровно достаточной силой, чтобы отвести его в сторону. Кента давил вперёд. Рен уступал землю. — Хватит убегать, — пробормотал Кента. Рен не ответил. Кента замахнулся слишком широко. Рен мог ударить его по запястью. Вместо этого он коснулся плеча Кенты. Легко. Достаточно, чтобы засчитали. Недостаточно, чтобы унизить. — Очко, — сказал инструктор. Кента моргнул, потом застонал. — Ненавижу, когда ты так делаешь. — Как? — Побеждаешь так, будто извиняешься. Рен опустил меч. — Я не извинялся. Взгляд инструктора задержался на нём на вдох дольше обычного. Рен это заметил. И также заметил, когда она поставила отметку рядом с его именем. В полдень были уроки. Класс пах мелом, пылью и мокрой шерстью, сохнувшей у задней стены. Спереди висела карта континента. Пять Великих Стран Шиноби были нарисованы чистыми цветами, их границы — резкими и определёнными. Меньшие территории между ними лежали бледными оттенками, без названий, если не служили маршруту, договору или битве. Рен сидел в третьем ряду. Он научился не садиться впереди. Это приглашало вопросы. Он научился не садиться сзади. Это приглашало подозрение. Инструктор постучал мелом по Стране Огня. — Воля Огня — это не просто вера, — сказал он. — Это структура. Деревня выживает, когда каждое поколение защищает следующее. Шиноби живёт не для себя. Он становится частью чего-то большего. Мел двигался по доске. Долг. Жертва. Единство. Стабильность. Рен переписывал слова. Его почерк был мелким и аккуратным. — Коноха не ищет войны, — продолжил инструктор. — Но мир поддерживается не желаниями. Мир поддерживается силой, разведкой и готовностью. Когда другие силы испытывают наши границы, мы отвечаем. Когда враждебные силы угрожают линиям снабжения, мы действуем. Когда нестабильность распространяется, мы её сдерживаем. Мальчик в первом ряду поднял руку. — Инструктор, а что насчёт деревень, которые не являются деревнями шиноби? Мел остановился. Только на мгновение. — Гражданские поселения под защитой Страны Огня обороняются в соответствии со стратегическим приоритетом и доступными ресурсами. Мальчик выглядел неуверенно. — А те, что у границ? — Приграничные поселения часто открыты для движения врага, контрабанды, дезинформации и возмездия, — сказал инструктор. Его голос не изменился. — Именно поэтому правильное подчинение большой деревне является необходимым. Те, у кого нет защиты, становятся уязвимыми перед выбором более сильных сил. Карандаш Рена остановился. На карте восточная граница была отмечена дорогами, реками и патрульными маршрутами. Его деревни там не было. Конечно, её там не было. Она была слишком мала для карт. Слишком мала для стратегии. Слишком мала для истории. Инструктор повернулся обратно к доске. — Каков первый долг шиноби? Класс ответил вместе: — Защищать деревню. Рен ответил вместе со всеми. Его голос не дрогнул. После уроков было медицинское крыло. Сиротский комплекс имел собственный смотровой кабинет, пристроенный к тренировочному центру, маленький, но хорошо обеспеченный. Дети выстраивались снаружи с закатанными рукавами и табличками с именами, приколотыми к рубашкам. Рен ждал между Ханой и младшим мальчиком, который постоянно тёр внутреннюю сторону локтя ещё до того, как игла его коснулась. Дверь открылась. — Аракава Рен. Рен вошёл внутрь. Медик за столом подняла взгляд от планшета. Её звали Сора. Она была в больнице, когда Рена впервые принесли в Коноху, хотя никогда не говорила, помнит ли ту ночь. У неё были усталые глаза, чистые руки и привычка согревать пальцы перед тем, как касаться детской кожи. — Садись, пожалуйста. Рен сел. Сначала Сора проверила его зрачки, посветив тонким лучом в каждый глаз. — Следи за моим пальцем. Он следил. — Головные боли? — Иногда. — Как часто? — Реже, чем раньше. Она записала это. — Головокружение после упражнений с чакрой? — Нет. — Боль в плече? Рен замешкался. Сора посмотрела на него поверх планшета. — Настоящий ответ, Рен. — В холодную погоду. И после тренировок на верёвке. — Острая боль или глубокая ноющая? — Глубокая. Она кивнула и снова записала. Потом проверила рефлексы, прижала два пальца под его челюстью, послушала дыхание и осмотрела старый шрам у линии волос — там, где его голова ударилась о корень в лесу. Её прикосновение было осторожным. Профессиональным. Почти мягким. Игла была последней. Рен протянул руку раньше, чем она попросила. Сора завязала жгут, постучала по вене и плавно ввела иглу. Кровь наполнила маленькую пробирку, тёмно-красная на фоне стекла. В первый раз, когда у него брали кровь, он спросил, что с ним не так. Тогдашний медик сказал ему, что ничего. На следующей неделе её взяли снова. И ещё через неделю. Рен перестал спрашивать. Сора положила кусочек ваты на след и дала ему пластырь. — Прижми. Он прижал. Она подписала пробирку его именем и номером. Не только именем. Никогда не только именем. — Ты здоров, — сказала она. — Реакция чакры стабильная. Рефлексы хорошие. Плечо остаётся функциональным, хотя я порекомендую снизить нагрузку на два дня. Рен посмотрел на неё. Они оба знали, что никто ничего не снизит. Сора тихо вздохнула. — Я всё равно порекомендую. — Спасибо. Она задержалась. Потом её выражение смягчилось так, что она показалась старше. — Тебе не нужно благодарить меня каждый раз. Рен опустил взгляд на вату, прижатую к руке. — Я знаю. — Тогда почему благодаришь? Потому что вежливость ничего не стоила. Потому что взрослые расслаблялись, когда дети были послушными. Потому что иногда люди уходили быстрее, если верили, что были добрыми. Рен ничего из этого не сказал. — Так положено, — ответил он. Сора выглядела так, будто хотела сказать что-то ещё. В дверь постучали. Другая медик заглянула внутрь, держа папку. — Сора, обновлённые дела для отборочной комиссии. Им нужны текущие показатели до вечера. Рука Соры едва заметно сильнее сжала ручку. — Оставь там. Другая медик положила папку на боковой столик и взглянула на Рена. Недолго. Не недобро. Но оценивающе. Рен держал вату прижатой к руке и смотрел в пол. Дверь закрылась. На мгновение в комнате стало тихо, если не считать тиканья настенных часов. Сора убрала со стола лоток с иглами. — Можешь идти. Рен встал. — Спасибо. На этот раз она не поправила его. В тот вечер спальня была шумнее, чем обычно. После ужина начался дождь, превратив тренировочный двор в тёмный и скользкий. Дети сидели на кроватях, чинили сандалии, чистили тренировочное оружие или шептали слухи, переданные старшими учениками, которые утверждали, что знают вещи, которых знать не могли. Кента сидел, скрестив ноги, на своём одеяле и пересказывал историю о джонине, который якобы победил двенадцать вражеских шиноби одним кунаем и со сломанной рукой. — Это глупость, — сказала Хана с соседней кровати. — Так было. — Кто сказал? — Дайсуке. — На прошлой неделе Дайсуке говорил, что Хокаге умеет видеть сквозь стены. Кента открыл рот, потом закрыл. — Может, и умеет. Кто-то засмеялся. Рен сидел на своей кровати, втирая масло в деревянный тренировочный меч. В этом не было нужды. Завтра меч заберут и заменят, если он повреждён. Но чистить что-то означало дать рукам причину двигаться. Кента вдруг посмотрел в его сторону. — Ты же тоже с приграничья, да? Комната не замолчала. Но стала тише. Рен не отрывал глаз от меча. — Да. — С какой стороны? — Восток. — Ты видел бои до того, как попал сюда? Хана бросила на Кенту взгляд. Кента его не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Рен перевернул меч в руках. — Немного. Кента наклонился вперёд. — И каково это было? Первым ответом, который пришёл Рену в голову, был дым. Вторым — что люди кричат не так, как об этом рассказывают истории. Некоторые кричат. Некоторые издают только маленькие звуки. Некоторые не издают никаких. Третьим — синий шарф возле колодца. Рен провёл маслом вдоль волокон дерева. — Громко, — сказал он. Кента ждал. — И всё? — И быстро. Кента нахмурился, разочарованный размером ответа. — Мой отец говорит, что если Коноха будет достаточно сильной, никто больше не посмеет принести войну к нам. Рен поднял на него взгляд. Лицо Кенты было открытым, серьёзным, полным той веры, которую Рен уже видел у младших детей, декламировавших Волю Огня. Кента не был глупым. От этого было почти хуже. Он хотел, чтобы мир был чем-то таким, что сила может исправить. — Я стану великим шиноби, — сказал Кента. — Достаточно сильным, чтобы защитить всех. Тогда никому не придётся бояться. Рен посмотрел вниз на тренировочный меч. Его отражение изгибалось вдоль смазанного дерева — тонкое и искажённое. — Всех? — спросила Хана. Кента замешкался. — Всех в Конохе. На этот раз никто не засмеялся. Дождь стучал по окнам. Рен подумал о карте с чистыми границами и пустыми местами там, где должны были быть маленькие деревни. — Это хорошо, — сказал он. Кента улыбнулся, будто его похвалили. Рен продолжал чистить меч, пока чистить уже было нечего. Через неделю пришли назначения. После утренних упражнений детей собрали в главном зале. Никто не сказал им почему, но все знали, что что-то изменилось. Инструкторы стояли вдоль стен. Спереди поставили стол со стопками дел, разложенными ровными кучками. Ровные кучки означали, что решения уже приняты. Рен стоял в третьем ряду. Кента стоял на два места левее, пытаясь выглядеть скорее возбуждённым, чем испуганным. Хана стояла позади них, плотно скрестив руки на груди. Вперёд вышел шиноби со строгим лицом. На нём был стандартный бронежилет Конохи, а в руках — планшет, толстый от бумаг. — Когда назовут ваше имя, выходите вперёд, получаете назначение и возвращаетесь на место. Вопросы будут рассмотрены после распределения. Никто не спросил, что будет, если они не хотят назначения. Это не был вопрос, который детей в Конохе учили задавать. Шиноби начал читать имена. — Акимура Дайсуке. Логистическое вспомогательное направление. Южный складской отдел. Дайсуке вышел вперёд, бледный, но прямой. — Да, сэр. — Фудзимото Хана. Медицинское подготовительное направление. Вспомогательное обучение при больнице. Губы Ханы напряглись. — Да, сэр. — Морита Кента. Продолжение боевой подготовки. Интеграция в Академию после оценки. Глаза Кенты на полсекунды вспыхнули. Потом он вспомнил, что нужно поклониться. — Да, сэр. Дальше были другие имена. Курьерское направление. Обслуживание сигналов. Кухонное снабжение. Уборка в больнице. Продолжение в Академии. Инженерный резерв. Некоторые дети расслаблялись, услышав свои имена. Некоторые выглядели разочарованными. Некоторые выглядели так, будто не понимали, их уберегли или обошли стороной. Рен ждал. Ладони всё ещё болели после тренировок на верёвке. Пластырь после последнего забора крови чесался под рукавом. Шиноби перевернул страницу. — Аракава Рен. Рен вышел вперёд. Зал словно стал тише. Или, возможно, он просто стал меньше слышать. Шиноби посмотрел на него, затем на бумагу. — Группа полевой поддержки. Отправление на восточный фронт через три дня. Что-то внутри Рена замерло. Не опустело. Замерло. Как вода подо льдом. Восточный фронт. Слова входили в него медленно, одно за другим. Восточный. Фронт. Три дня. Он знал, что дети полезны на войне. Все это знали, даже если взрослые предпочитали другие слова. Ученик. Помощник. Посыльный. Вспомогательный персонал. Поддержка. Полезный означало достаточно маленький, чтобы пролезть через сломанные места. Достаточно юный, чтобы быстро обучить. Достаточно взрослый, чтобы слушаться. Шиноби продолжил: — Ты отобран в специальную полевую программу. Твои обязанности будут включать помощь медицинскому персоналу, инженерным командам и подразделениям снабжения, работающим в активных зонах. Ты не назначен в боевой состав передовой. Не передовая. Рен понял форму лжи. Не ложь. Форму. — Назначение опасное, — сказал шиноби. — Но служение деревне — это честь. Твои инструкторы сочли тебя стабильным, дисциплинированным и пригодным к отправлению. Стабильный. Снова это слово. Рен поклонился. — Да, сэр. Шиноби протянул сложенный документ. Рен взял его обеими руками и вернулся на место. Кента смотрел на него широко раскрытыми глазами. Не с жалостью. Не совсем с завистью. Чем-то смешанным. Когда назначения закончились, зал растворился в контролируемом движении. Детей направляли к инструкторам. Дела собирали. Тем, кого отобрали к отправлению, велели явиться после ужина на инструктаж по снаряжению. Кента догнал Рена у боковой двери. — Рен. Рен остановился. Кента посмотрел на сложенный документ в его руках. — Ты правда едешь. — Да. — На фронт. — Полевая поддержка. — Это всё равно фронт. Рен не ответил. Кента переступил с ноги на ногу. — Тебя выбрали, потому что ты хороший. Рен посмотрел на него. Голос Кенты стал тише. — Я имею в виду… тебя бы не отправили, если бы ты не был готов. На мгновение Рен увидел, что Кента хочет, чтобы он согласился. Может быть, нуждается в этом. Потому что если Рен готов, тогда система имеет смысл. Если Рен готов, тогда быть выбранным — честь. Если Рен готов, тогда девять лет — не слишком мало, если кто-то с планшетом правильно произносит нужные слова. Рен сложил документ по сгибу ещё раз. — Меня выбрали, потому что я полезен. Кента нахмурился. — Это тоже самое. Рен посмотрел мимо него, через открытую дверь, на тренировочный двор, где дождевая вода собралась в мелкие лужи. — Иногда разное. Кента не знал, что на это сказать. Рен тоже. В ту ночь Рен паковал выданный ему комплект. Две запасные рубашки. Бинты. Солдатские пилюли, которые нельзя использовать без приказа. Проволока. Маленький универсальный нож. Полевой паёк. Водонепроницаемый футляр для документов. Одно одеяло. Один тренировочный меч, который должны были заменить настоящим оружием после финального утверждения. Спальня шептала вокруг него. Дети, которых не отобрали, делали вид, что не смотрят. Дети, которых отобрали, паковали вещи либо слишком быстро, либо слишком медленно. Хана сидела на своей кровати с медицинскими назначениями, сложенными рядом, и смотрела на Рена с выражением, которое он не мог прочитать. — Ты боишься? — тихо спросила она. Рен завязал футляр. Он подумал сказать «нет». Это был бы честный ответ. Но, неправильный. — Да. Хана кивнула. — Хорошо. Рен посмотрел на неё. Она пожала плечами. — Моя мама говорила, что только идиоты не боятся. Рен не спросил о её матери. В сиротских спальнях люди осторожно обсуждали родственников. — Она, наверное, была права, — сказал Рен. Хана опустила взгляд на собственные бумаги. — Постарайся не умереть. — Постараюсь. — Это глупый ответ. — Другого у меня нет. Краешек её рта дёрнулся — почти улыбка, но не совсем. Позже, когда лампы приглушили и спальня погрузилась в неровный сон, Рен лежал под тонким одеялом и смотрел в потолок. Он был целым. Коноха дала ему это. Потолок. Кровать. Еду каждый день. Обучение. Лекарства. Имя, правильно записанное в официальных бумагах. Людей, которые проверяли его травмы и говорили, что он выздоравливает. Людей, которые учили его дышать сквозь боль, держать чакру ровно, падать так, чтобы не ломаться, слушаться раньше, чем страх успеет замедлить. Коноха спасла ему жизнь. Рен знал это. Он также знал, что его кровь стояла в подписанных пробирках. Его прогресс лежал в папках. Его страх измерили, обошли тренировкой и сделали полезным. Его молчание принимали за силу достаточно часто, чтобы оно стало силой. Он не ненавидел Коноху. Ненависть была слишком простой. Ненависть сделала бы мир легче. Рен слегка повернул голову. На другом конце комнаты Кента спал с рукой, свисающей с кровати, с открытым ртом, всё ещё мечтая стать достаточно сильным, чтобы защитить всех. Хана лежала без сна, глядя в никуда. Младший мальчик у окна снова плакал во сне — достаточно тихо, чтобы ни один инструктор не пришёл. Рен закрыл глаза. На мгновение он почувствовал запах дыма. Не от кухонных огней, которые его мать разводила до рассвета. Не от какого-либо огня в Конохе. Другой дым. Густой. Горький. Тот, что заползает в горло. Он увидел карту с урока — чистую, цветную и пустую там, где должна была быть его деревня. Увидел синий шарф возле колодца. Услышал голос шиноби Облака в лесу. Достаточно маленький, чтобы нести. Достаточно юный, чтобы запомнить руку, которая его подняла. Рен снова открыл глаза. Потолок над ним оставался целым, но, это не делало его безопасным. Через три дня он вернётся на восток с символом деревни, которая его вырастила. Мысль осела в нём без удивления. Тихая. Тяжёлая.