Унификация

Первое, что Рен запомнил, был запах дыма. Не того дыма от кухонного огня, который мать разводила до рассвета, когда деревня ещё была тихой, а доски пола холодили босые ступни. Тот дым был мягким. Тёплым. Он пах рисом, сушёными травами и утром. Этот дым был неправильным. Он был густым и горьким. Он заползал в горло и оставался там, царапая каждый вдох, пока дыхание не начинало казаться чем-то, что нужно украсть. Рен открыл глаза. Какое-то мгновение он не понимал, что видит. Потолка не было. Над ним висело ночное небо — чёрное и бесконечное, со звёздами, рассыпанными по нему, словно осколки льда. Балки, державшие его дом, были сломаны и разбросаны в стороны. Некоторые всё ещё горели. Маленькие языки пламени ползли по дереву, медленно пожирая его, а искры поднимались вверх и исчезали во тьме. Рен моргнул. В доме должен был быть потолок. Мама рассердилась бы, если бы крыша исчезла. Он попытался пошевелиться. Боль ответила раньше, чем тело. Она прошла через плечо, рёбра, ноги — местами острая, местами тяжёлая. Левая рука не освобождалась. Что-то прижало её к земле — может, кусок стены, а может, балка. Он слабо дёрнул. Тяжесть не сдвинулась. Из него вырвался тихий звук. Он почувствовал вкус крови. — Мама? — прошептал он. Его голос был слишком маленьким. Огонь был слишком громким. Треск дерева. Далёкие крики. Шаги снаружи — быстрые и неровные. Кто-то выкрикнул имя, которое Рен знал, а потом крик внезапно оборвался. Рен повернул голову настолько, насколько смог. Стол, за которым они с матерью ели, лежал на боку. Одна ножка сломалась. Небольшая полка с её глиняными горшками развалилась, и черепки были разбросаны по полу. Двери не было. За ней деревня светилась оранжевым и красным. В свете огня двигались тени. Одни бежали. Другие ползли. Некоторые не двигались совсем. — Мама, — снова сказал Рен, на этот раз громче. Ответа не было. Его пальцы вцепились в землю и обломки дерева под ним. Он потянул за придавленную руку сильнее. Белая вспышка боли пронзила плечо. Он прикусил губу, но крик всё равно вырвался — тонкий и дрожащий. Ему нужно было подняться. Она должна была быть снаружи. Она должна была искать его. Может, она не слышала его из-за огня. Может, была ранена. Может, где-то звала его, а это он не мог услышать. Он потянул снова. Тяжесть не сдвинулась. Что-то шевельнулось возле дверного проёма. Рен замер. Там, где должна была быть дверь, стоял мужчина. Высокий, в тёмной одежде под плащом, испачканным пеплом. Металлическая пластина на его руке поймала отблеск огня. Рен увидел вырезанный на ней символ — завиток, похожий на лист, внутри круга. Он уже видел этот знак раньше. Иногда его носили путники. Мужчины, которые не задерживались надолго. Мужчины, рядом с которыми взрослые понижали голос. Мужчина посмотрел на Рена. Его взгляд один раз прошёлся по комнате. Сломанные балки. Огонь. Кровь на губах Рена. Затем снова вернулся к нему. — Ребёнок, — сказал мужчина. Его голос был тихим. Слишком тихим для такой ночи. — Ты меня слышишь? Рен попытался ответить. Вместо этого дым бросился ему в горло. Он кашлял, пока не заболела грудь. Мужчина пересёк комнату за два шага. Он присел рядом с Реном и положил одну руку на сломанную балку, придавившую его руку. — Не двигайся. Рен не знал, приказ это или предупреждение. Мужчина поднял. Балка поднялась так, будто почти ничего не весила. Рука Рена освободилась, и боль взорвалась в нём так внезапно, что небо на секунду исчезло. Он задохнулся, слёзы сами потекли по лицу. Пальцы дёрнулись. Они казались слишком далёкими, чтобы принадлежать ему. Мужчина поймал его, прежде чем он успел снова рухнуть на обломки. — Тише. Рен попытался оттолкнуть его. Это даже не было настоящим толчком. Его ладонь лишь слабо упёрлась мужчине в грудь. — Моя мама, — сказал он. — Где моя мама? Мужчина не ответил. Он поднял Рена на руки и встал. Рен хотел вырываться. Хотел спуститься. Хотел пробежать через горящий дом и найти её сам. Но тело тяжело висело на мужском плаще, а мир накренялся каждый раз, когда он двигал головой. Снаружи воздух был холоднее. Но он всё равно был полон дыма. Деревня горела. Куда бы Рен ни посмотрел, всё было сломано или охвачено огнём. Крыши обвалились. Стены стояли под неправильными углами. Колодец наполовину скрывался за дымом. Узкая дорога между домами была покрыта пеплом, сломанными инструментами, рассыпанным зерном и вещами, которые Рен не хотел понимать. Он увидел старика, который продавал рис. Увидел девочку, которая иногда играла с ним, пока их матери разговаривали. Увидел тела, лежащие в грязи, и на одну сбитую с толку секунду его разум попытался представить, что они спят. Люди спали на матах. Люди спали под одеялами. Люди не спали с руками, вывернутыми под собой. Люди не спали посреди дороги, пока вокруг горели дома. Рен отвернул лицо. — Где она? — прошептал он. Мужчина двигался быстро. Его шаги почти не звучали, даже когда он нёс Рена. Он обходил самые яркие огни, прошёл между двумя разрушенными домами и держался теней там, где дым был тоньше. — Пожалуйста, — сказал Рен. Хватка мужчины вокруг него стала крепче. Не настолько, чтобы причинить боль. Достаточно, чтобы удержать его. Рен повернул голову, вглядываясь в дым. И тогда увидел синий шарф. Сначала он увидел только его. Мамин шарф лежал возле колодца — яркий даже сквозь пепел. Она всегда завязывала им волосы, когда носила воду. Однажды, когда Рен был меньше, он дёрнул за него, и она рассмеялась, сказав, что он оторвёт ей голову, если продолжит. Теперь шарф был красным. Не весь. Только достаточно. Его мать лежала рядом с колодцем. Она была совершенно неподвижна. Рен смотрел. Мужчина, нёсший его, не замедлился. Рен открыл рот, но звука не вышло. Его грудь двигалась, пытаясь вдохнуть, пытаясь издать звук, пытаясь стать криком. Ничего из этого не произошло. Колодец остался позади. Синий шарф тоже. Рен смотрел, пока дым не проглотил его. — Мама, — сказал он. Это почти не было звуком. Мужчина отнёс его к краю деревни, где дорога сужалась и начинались деревья. Только там он поставил Рена на землю, оставив одну руку на его плече. Колени Рена дрожали. Какое-то мгновение он стоял. Потом попытался повернуться назад. Рука остановила его. — Нет. Рен рванулся против неё. — Она там. — Я знаю. — Я должен… — Нет. Рен посмотрел на него снизу вверх. Лицо мужчины частично скрывали тень и пепел. Его глаза не были жестокими. От этого становилось хуже. Рен хотел, чтобы они были жестокими. Он хотел ненавидеть что-то простое. — Она там, — снова сказал Рен, потому что это было единственное, что осталось у него в голове. Мужчина молчал один вдох. Потом сказал: — Ты не можешь ей помочь. Пальцы Рена сжались в кулаки. Они были слишком маленькими. Рука мужчины на его плече была слишком сильной. Деревья были слишком тёмными. Деревня за спиной была слишком яркой. — Она бы меня не оставила, — сказал Рен. Мужчина первым отвёл взгляд. Только на миг. Когда он посмотрел снова, его голос стал твёрже. — Ты жив. Останься живым. Рен не понимал. Жив — было недостаточно. Жив означало, что огонь всё ещё там. Жив означало, что колодец за спиной. Жив означало, что его мать лежит в грязи, а он стоит здесь, пока чужой мужчина велит ему не двигаться. — Почему? — спросил Рен. Рот мужчины напрягся под краем маски. Впервые он не ответил сразу. Далеко позади что-то рухнуло с рёвом искр. Рен вздрогнул. Мужчина взглянул на деревню, потом на деревья. — Потому что это война, — наконец сказал он. Это слово ничего не значило для Рена. Война — это было то, о чём взрослые упоминали, когда хотели, чтобы дети вышли наружу. Война — причина, по которой путники выглядели усталыми. Война — что-то далёкое от рисовых полей, вёдер с водой, глиняных горшков и маминых рук. Его деревня была маленькой. У неё не было стен. Не было шиноби. Не было ничего настолько важного, чтобы это сжигать. Мужчина присел перед ним. — Как тебя зовут? Рен смотрел на него. Вопрос казался странным. Слишком обычным. Ещё мгновение назад здесь была его мать. Была крыша. Был мир. — Рен, — сказал он. — Полное имя. — Рен Аракава. Мужчина кивнул один раз, словно положил это имя в безопасное место. — Рен Аракава. Теперь ты идёшь со мной. Рен покачал головой. Мужчина не повысил голос. — Не беги. Не кричи. Не оглядывайся, если я не скажу. Глаза Рена снова наполнились слезами. — Я хочу к маме. Мужчина потянулся к нему. Рен попытался отступить, но ноги отказали раньше, чем он успел. Мужчина поймал его и снова поднял на руки — на этот раз осторожнее, одной рукой под колени, другой поддерживая спину. Щека Рена прижалась к его плащу. Он пах дымом, металлом и кровью. — Закрой глаза, — сказал мужчина. Рен не закрыл. Он смотрел через плечо мужчины, как деревня становилась меньше между деревьями. Пламя гнулось и дрожало на ветру. Искры поднимались в небо. Звёзды выглядели так же, как раньше. Это тоже казалось неправильным. Звёзды должны были измениться. Они быстро двигались через лес. Шаги мужчины были бесшумными, но Рен чувствовал скорость по тому, как ветки мелькали мимо и холодный воздух бил в лицо. Каждый толчок отдавался болью в руке. Голова становилась тяжёлой. Иногда деревья вытягивались слишком высоко. Иногда тени складывались друг на друга. Иногда ему казалось, что он слышит, как мать зовёт его, и он поднимал голову, прежде чем вспомнить шарф. Мужчина, нёсший его, не останавливался. Рен вцепился руками в его плащ, потому что больше держаться было не за что. Где-то впереди между деревьями двинулась другая фигура. Мужчина увидел её раньше Рена. Его тело изменилось. Не настолько, чтобы Рен понял. Просто напряжение. Смещение руки под его спиной. Вдох, задержанный слишком долго. Потом ночь раскололась. Бело-голубая вспышка прорезала тьму. Звук пришёл вместе с ней — резкий и жестокий, словно небо треснуло пополам. Мужчина, державший Рена, глухо застонал. Его тело дёрнулось. Рен упал. Одно невесомое мгновение — только холодный воздух и искры. Потом он ударился о землю. Боль взорвалась за глазами, когда голова ударилась обо что-то твёрдое. Рот наполнился землёй. Листья оцарапали щёку. Мир повернулся набок. Рен попытался вдохнуть. Он не мог вспомнить как. Сквозь звон в ушах донеслись голоса. Один близко. Другой дальше. Рен поднялся на дрожащих руках. Лес кренился. Он моргнул, но очертания не хотели оставаться на месте. Шиноби Конохи стоял на одном колене, прижимая руку к боку. Кровь сочилась между пальцами. Другая рука уже нашла оружие. Перед ним стоял другой мужчина. Высокий. Широкоплечий. Светлый плащ двигался на ветру. Металлическая пластина на его лбу поймала последний отблеск молнии, угасавшей в его руке. Символ на ней был не листом. Рен не знал, что он означает. Взгляд мужчины на миг скользнул к Рену. Потом вернулся к шиноби Конохи. — Руки Листа быстро шевелятся, пока дым ещё тёплый, — сказал он. Его голос был настолько холодным, что Рену захотелось отползти назад. Шиноби Конохи поднялся с усилием. — Отойди. Другой мужчина коротко рассмеялся. Это не был счастливый звук. — Вы переходите границу в темноте, — сказал он. — К утру крыш уже нет, поля — пепел, а теперь я нахожу тебя с ребёнком на руках в наших лесах. Рен не понимал всех слов. Граница. Наши леса. Ребёнок. Пальцы шиноби Конохи крепче сжали рукоять клинка. — Он бы погиб. — Правда? — Шиноби Облака сделал шаг ближе. Бледный свет снова пополз по его пальцам — маленький, яркий и злой. — Это ведь самая чистая часть, да? Шиноби Конохи ничего не сказал. Взгляд шиноби Облака снова резко упал на Рена. — Достаточно маленький, чтобы нести, — сказал он. — Достаточно юный, чтобы запомнить руку, которая подняла его, а не дым за ней. У Рена скрутило живот. Он не знал почему. Он знал только, что от этих слов деревья стали холоднее. Шиноби Конохи слегка сместился, становясь между Реном и другим мужчиной. — Мы пришли не за ним. — Нет, — сказал шиноби Облака. — Вы никогда не приходите за детьми. Слово «детьми» повисло в воздухе. Пальцы Рена погрузились в землю. Голова болела так сильно, что края мира пульсировали чёрным. Он попытался отползти. Рука подломилась, и он упал на бок. Голос шиноби Конохи теперь был низким. — Это не твоё дело. Молния вспыхнула. — Это территория Облака. Воздух изменился. Рен почувствовал это кожей ещё до того, как кто-то из них двинулся. Мелкие волоски на руках поднялись. К запаху дыма внезапно добавилось что-то более резкое — будто металл после дождя. Потом оба шиноби исчезли. Не совсем. Рен знал, что они всё ещё там, потому что лес продолжал ломаться вокруг них. Металл звенел о металл. Искры вспыхивали между стволами. Ветка раскололась и упала. Шиноби Конохи появился на полвдоха, скользя назад, с тёмной кровью на боку. Шиноби Облака последовал за ним, с молнией, обвившей одну руку, словно живое существо. Рен попытался закрыть уши. Он не мог поднять обе руки. Что-то ударило в землю рядом с ним и бросило ему в лицо грязь. Он закашлялся. Глаза заслезились. Сквозь мутную пелену он увидел, как шиноби Конохи взглянул на него. Всего один раз. Этот один взгляд стоил ему дорого. Кулак шиноби Облака ударил его в рёбра со вспышкой бело-голубого света. Шиноби Конохи врезался в дерево так сильно, что с него посыпались листья. Рен издал звук, которого сам не узнал. Шиноби Облака шагнул вперёд. Шиноби Конохи снова поднялся. Слишком медленно. Рен хотел сказать ему не вставать. Хотел сказать им обоим остановиться. Хотел к маме. Хотел вернуть крышу. Хотел утренний огонь, пахнущий рисом. Шиноби Облака сказал что-то ещё. Рен услышал только обрывки. — …репутация… — …дорого… — …милость Листа… Слова распадались у него в голове. Клинок шиноби Конохи сверкнул. Молния ответила. Мир стал белым. А потом чёрным. Когда Рен снова проснулся, первым, что он почувствовал, была мягкость. Не земля. Не сломанное дерево. Матрас. Несколько секунд существовало только это. Мягкость под ним. Одеяло на груди. Тепло у ног. Запах чистой ткани, горького лекарства и чего-то цветочного, чему он не знал названия. Он медленно открыл глаза. Над ним висел деревянный потолок. Целый. Несломанный. Рен смотрел на него. Потолок не горел. За ним не было звёзд. Дым не полз между балками. Утренний свет лежал на стене бледным квадратом, и где-то рядом в чашку наливали воду. Над ним склонилась женщина. На ней был белый халат. Волосы были убраны назад. Под глазами лежали тени, но когда она увидела, что он проснулся, улыбнулась. Это была мягкая улыбка. На мгновение Рену она понравилась. Он не знал, где находится, но её улыбка была из тех, которыми взрослые пытаются успокоить детей. Его мать однажды улыбнулась так, когда он упал в оросительную канаву и вернулся домой весь в грязи, плача больше от стыда, чем от боли. — Ты проснулся, — мягко сказала женщина. Рен моргнул. Горло болело. — Постарайся не двигаться слишком много, — сказала она, легко положив руку ему на плечо, прежде чем он успел сесть. — Ты в безопасности. В безопасности. Слово было тёплым. Рен захотел поверить в него раньше, чем вспомнил, почему ему вообще нужно было верить. Он огляделся. Комната была маленькой и чистой. У одной стены стояли полки со сложенной тканью и бутылочками. У открытого окна шевелилась занавеска. За ним Рен видел крыши, деревья и высокую стену вдали. Снаружи двигались люди. Некоторые носили тёмную одежду. У некоторых были металлические пластины с тем же символом листа. Рен смотрел на них. Женщина проследила за его взглядом. — Ты в Конохе, — сказала она. — В Деревне Скрытого Листа. Во рту у Рена пересохло. — Коноха, — повторил он. Слово было знакомым. Металлическая пластина на руке. Мужчина, поднимающий балку. Дым за его спиной. Воспоминание ускользнуло, прежде чем он успел удержать его. Женщина налила воду в маленькую чашку и помогла ему пить. Её рука осторожно поддерживала его голову. Глотать было больно, но он всё равно пил. — Что случилось? — прошептал Рен. Улыбка женщины смягчилась. Стала печальнее. — Тебя принесли до рассвета, — сказала она. — Один из наших шиноби донёс тебя до ворот. У тебя была травма головы, ожоги и вывих плеча. Но ты поправишься. Рен слушал. Сначала. До рассвета. Один из наших шиноби. Донёс тебя. Комната едва заметно накренилась. Женщина продолжала говорить. Что-то об отдыхе. Что-то о том, чтобы не двигать рукой. Что-то о вопросах позже. Рен больше не слышал слов. Он видел синий шарф возле колодца. Чувствовал дым, который не принадлежал утру. Чувствовал руку на плече, удерживающую его. Ты не можешь ей помочь. Он видел, как бело-голубой свет раскалывает лес. Руки Листа быстро шевелятся, пока дым ещё тёплый. Его пальцы сжали одеяло. Достаточно маленький, чтобы нести. Женщина коснулась его лба, проверяя жар. — Рен? — спросила она. — Ты меня слышишь? Он посмотрел на её лицо. Она всё ещё улыбалась, но теперь улыбка казалась далёкой. За её плечом, через окно, в солнечном свете двигались символы листа. Мужчины и женщины ходили по деревне так, словно мир не горел. Рен закрыл глаза. На мгновение темнота стала ещё хуже. Деревня всё ещё была там. Огонь всё ещё был там. Его мать всё ещё лежала возле колодца. И где-то внутри всего этого слово Коноха оставалось тихим и тяжёлым, ожидая, пока он поймёт, что оно значит.