Сто фотографий Феликса

23:50. Гостиная.       Он сидел на полу у дивана, держа в руках чашку с чаем. Свет торшера отбрасывал тени на его лицо, делая его спокойным. Домашним. — Подошло? — спросил он, глядя на меня. — Ага. Очень удобно. Даже… слишком.       Он усмехнулся: — Есть в тебе что-то, что сразу делает одежду уютной.       Я опустился рядом, натянул рукава на кисти. Несколько секунд — молчание. Не неловкое. Просто пауза. — Я увидел постеры, — сказал я. — В твоей комнате.       Он замер. Медленно поставил чашку на пол. — Ага. Это… с прошлого. Думаю, теперь выглядит странно? — Нет, — я покачал головой. — Просто неожиданно.       Он провёл рукой по затылку, чуть сжал плечи. — Я слушал тебя ещё в старшей школе. Тогда многое было сложно, и… твои песни как будто были светом. Они вдохновляли меня рисовать. Я смотрел за тобой. Не как за айдолом, а как за человеком, который не сдаётся. Это важно, когда тебе шестнадцать и ты не знаешь, кто ты.       Я молчал. Потом тихо спросил: — Ты когда-нибудь думал, что мы вот так… встретимся?       Он усмехнулся — мягко, почти шёпотом. — Никогда. И уж точно не в дождливом Париже. 00:15. Дом.       Я остался у него. Он постелил мне на диване — с пледом и мягкой подушкой. — Если что, вода в кувшине, — сказал он. — И второй плед — под креслом. Или можешь прийти постучать, если вдруг… просто не спится. — Хорошо, — улыбнулся я. — Спасибо.       Он стоял у двери, в своей тонкой пижаме, с руками в карманах. Несколько секунд смотрел. Как будто не хотел уходить. — Доброй ночи, Феликс. — Доброй, Хёнджин.       Дверь закрылась. Я лёг, укрывшись пледом, и ещё долго смотрел в потолок. Где-то в доме тихо щёлкнули часы, а за окном шумел дождь. 09:13. Дом.       Запах чего-то обжаренного пробрался сквозь мои сны, растворяя остатки ночи. Я медленно открыл глаза, чувствуя в воздухе аромат тостов, яиц, возможно, кофе. Тепло. Не от одеяла — от ощущения чужого дома, в котором почему-то было спокойно.       Шторы на окнах были полуприкрыты, и в щели проникал мягкий парижский свет — ленивый, золотой, как мёд, он ложился на белую простынь и мои руки, чуть приоткрытые губы. Я моргнул, задержал дыхание — чтобы убедиться, что всё не сон. Нет. Ткань футболки на мне — не моя. Она немного велика, пахнет чистым хлопком и им.       Я встал, осторожно натянул носки, как будто боялся разбудить воздух. Прошёл по деревянному полу, чуть поскрипывающему под ногами. Дом был светлый, просторный, с деталями, говорящими о том, что здесь живут с вниманием: плетёные ковры, картины на стенах, стопки книг у лестницы.       Из кухни доносились звуки посуды. Я замер, стоя на пороге.       Хёнджин стоял у плиты в тёмно-синем худи с короткими рукавами и серых домашних штанах. Его волосы были слегка растрёпаны, будто он только недавно умылся. Он не заметил меня сразу — был увлечён. На сковородке шипели яйца, рядом дымился тостер. Он двигался с лёгкой небрежной грацией, словно танцуя даже в мелочах. Под нос пел какую-то французскую песню, отстукивая такт ногой. — Доброе утро, — сказал я тихо, чтобы не спугнуть его.       Он вздрогнул, но сразу улыбнулся, повернув голову: — О, ты уже проснулся. Доброе утро, Феликс. Я не хотел будить тебя. — Ты меня не разбудил. Просто... запах. — Ага, — он усмехнулся. — Я делаю завтрак. Надеюсь, ты ешь омлет? — Всё, что приготовишь, я съем, — сказал я, подходя ближе. — Пахнет потрясающе.       Он налил нам кофе — в кружки разного цвета. Моя была терракотовая, слегка треснувшая у края. Мы сели за стол. Я чувствовал себя немного неуместно — в чужом доме, в его футболке, но почему-то это казалось правильным. Почти... домашним. — Ты хорошо спал? — спросил он, надкусывая поджаренный хлеб. — Удивительно хорошо, — признался я. — Здесь... спокойно.       Он кивнул, глядя на меня чуть дольше, чем следовало бы. Но не прятал глаза. — Я давно не завтракал с кем-то, — сказал он. — Обычно всё на бегу. Сегодня — в первый раз за долгое время. — Я рад, что стал исключением, — я усмехнулся.       Мы ели молча некоторое время. Было тихо. За окном прохожие медленно бродили по узкой улице, тянулся аромат кофе, и в этой обычности было что-то трогательное. — Сегодня у меня фотосессия, — сказал я, отставляя чашку. — Для журнала. Где-то во второй половине дня. — Снова глянец? — он приподнял брови. — Мм, да. Интервью, образы, камеры. Ты знаешь, — пожал я плечами. — Иногда я ловлю себя на том, что думаю не о съёмке, а о том, как бы сбежать с площадки, купить багет и просто пройтись по набережной.       Он рассмеялся, тепло: — У тебя романтическая душа. — У тебя — тоже, — ответил я, глядя на его руки, обхватившие кружку.       Разговор был неспешным. Ни один из нас не хотел вставать первым. Мы говорили о каких-то пустяках: о вкусах в кофе, о его странном соседском коте, о французском языке, который всё ещё звучал для меня загадочно. Он что-то объяснял, а я смеялся над своими ошибками в произношении. Так пролетело время. — Уже одиннадцать, — сказал я, взглянув на телефон. — Мне пора. — Хочешь, я вызову тебе такси? — предложил он, вставая. — Нет, — покачал я головой. — Я пройдусь немного. Поймаю его у кафе. Не хочу, чтобы у твоего дома были следы.       Он кивнул с пониманием, провёл меня до двери. Я обулся, накинул куртку поверх его футболки, которую он позволил мне забрать на время: — Верну потом, — сказал я, улыбнувшись. — Надеюсь, что да, — ответил он просто.       Улица встретила меня прохладой. Париж уже проснулся окончательно. Люди спешили по делам, кто-то выгуливал собаку, кто-то ел круассан на ходу.       Я шёл медленно, по тихим кварталам. Завернул за угол и вошёл в небольшое кафе с коваными стульями у фасада. Взял стаканчик американо и достал телефон. Только когда я заказал такси, то понял — на щеках ещё оставалось утреннее тепло. От кофе. От его взгляда. От ощущения, что кто-то просто сделал тебе завтрак. 11:58. Фотосессия.       Такси мягко остановилось у стеклянного здания в деловом квартале. Я взглянул на своё отражение в тёмном стекле двери прежде чем войти: волосы чуть растрёпаны ветром, глаза ещё не до конца проснулись. На мне уже не его футболка, но я всё ещё ощущал её ткань — будто кожа помнила, как она касалась плеч.       Внутри павильона пахло парфюмом, кофе и лаком для волос. Съёмочная команда уже суетилась: фотограф настраивал свет, стилист с ворохом вешалок что-то обсуждал с координатором, визажисты раскладывали кисти, а ассистенты таскали софты и отражатели. Кто-то окликнул меня по имени — знакомым, безэмоциональным голосом. Всё шло по расписанию. — Феликс, привет! — подошёл стилист, бросив на меня внимательный взгляд. — Переоденься. У нас tight timing.       В гримёрке всё шло по накатанному: тон, пудра, фиксация бровей, немного холодного хайлайтера, чтобы подчеркнуть скулы. Молчаливые визажисты не задавали вопросов. Словно я — ещё один холст. Стало привычно. Почти пусто.       Я переоделся в первый образ: чёрный костюм, слегка расстёгнутая рубашка, серебристые цепи на рукаве. Образ — задумчивый, сильный, немного дерзкий. Вышел к сцене, встал на обозначенную маркером точку, сфокусировался. Вдох, выдох. Я привык.       Щёлк.       Щёлк.       Щёлк.       Я двигался, поворачивал голову, менял ракурсы. Вспышки били в лицо, и всё будто происходило в чёрно-белом фильме. — Глаза! Держи взгляд, пожалуйста, — сказал фотограф. — Представь, что ты смотришь на кого-то, кто тебе дорог.       Я опустил веки на долю секунды. Снова поднял их — и перед мысленным взором оказался он, в своём синем худи, с чашкой кофе в руке, с полуулыбкой, будто чуть смущённой.       Щёлк. — Идеально, — сказал кто-то за камерой.       Второй образ был легче: кремовая рубашка, струящиеся брюки, мягкий свет. Я сидел на деревянном ящике, опершись руками о колени. Меня просили быть расслабленным, естественным. Но я не играл — я просто был.       Третья съёмка была с другим фотографом — на фоне яркой ткани, в стиле 70-х. Меня просили двигаться, крутиться, быть дерзким, весёлым. Но я всё чаще сбивался. Мои движения были точными, но без внутреннего ритма. Команда заметила. — Всё хорошо, Ликс? — спросила ассистентка по стилю, вручая мне воду. — Да, — кивнул я. — Просто… голова занята. — Кто-то конкретный? — она улыбнулась.       Я только пожал плечами. Хотел бы сказать "нет", но язык не повернулся. Потому что каждый щелчок камеры напоминал мне, что на самом деле я бы сейчас хотел не сидеть под софтом, а просто… вернуться в ту кухню. Просто снова выпить с ним кофе. Просто молча сидеть напротив и не играть в образ.       Съёмка длилась до четырёх. Последние кадры были с крупным планом, и я чувствовал, как внутреннее напряжение начинает просачиваться наружу. В какой-то момент фотограф наклонился ко мне: — Я не знаю, о чём ты думаешь, но это работает. У тебя в глазах грусть, как будто ты хочешь что-то сказать и не решаешься.       Я ничего не ответил.       Когда всё закончилось, я переоделся обратно в своё. Вернул телефон в карман. Первое, что захотел — посмотреть, не написал ли он. Нет.       Но я снова представил, как он выглядел утром, когда потянулся за мёдом и случайно уронил крышку. Как мы оба рассмеялись.       Я вышел из павильона, накинул капюшон. Париж снова пах кофе и жареными каштанами. Я шёл медленно, потому что в голове был не журнал. Не фотограф. Не интервью. А тёплая терракотовая чашка и голос: — Я давно не завтракал с кем-то…