Смирение в руках свободы

Степи - бескрайние, жестокие. Родные душе, приятные взору, привычные для бытия.  Племя, могущественное, сильное лучницами и искусными мечниками. Строгое правилами, доверенное священному, своевольному Небу. Гневающаяся грозой, ласкающая солнцем, утешающая дождем, вселяющая веру ветром.  Тенгри, одному ему верили, одного его почитали. Вверяли свои взымающиеся мечи, смыкающиеся глаза пред ликом смерти и плач первенца.  Таскиры, одни из сильнейших племен того времени. Ведущие торговые дела, стратегически распределенные схватки, берущие умом и метким прицелом.  Бөрте Тархан - великий человек, достойный наследник, жестокий вождь, в котором племя души не чает. Смиренно опускают головы, прислушиваются и смело следуют за вождем.  Умай Бегим - мудрая женщина, уважаемая среди всего племени. Начиная ее именем, заканчивая мыслями, что та молвит устами, все имеет смысл и глубокий баланс. *** Небо грозило излиться горечью, скорбью чуткого сердца. Племя пошатнулось. Грядет нечто опасное, неотвратимое. Месяцы тянулись один за другим. Холодным днем, застланным белым покровом, хрустящим под ногами словно кости врагов, юный Тайран поднял глаза на отца.  Бөрте нахмурил брови, видно его замешательство. С момента его зачатия, шаман бормотал о грядущей беде, заявил, что ветра завывают сослать горе, а оно хранилось в груди наследника.  — Äke… (Отец…) — позвал он. В груди юнца забушевало предвкушением, неизвестным и от того колючим. Отец был строг, веровал всем существом, не раз повторяя, что великий Тенгри время от времени помогал ему, что дух праотцов поднимали его меч в схватках, направляли стрелу в грудь врага.  Шаман - Буга, старый мужчина, решивший не оставлять после себя кого либо, всегда был подле Бөрте, едва не взрастил его. Поднимал лико его первенца к Небу, пророчил волю Тенгри, что сбывались одно за другим.  Доверия - немерено.  Бөрте обернулся к сыну, жевалки дрогнули.  — Býga senіñ qarǵys ekendіñdі aıtty. (Буга сказал, что ты проклят.) — брови наследника сблизились, на лице чистое замешательство. Мотнул головой.  — Būl ne degen söz? (Что это значит?) — Бөрте сощурил глаза. В юрте повисло напряженное молчание, были лишь они, разочарованный отец и проклятый сын.  — Sen apat äkelediñ. Ol seniñ bärіmіzdı öltіresіñ dep aıtty... (Ты несешь беду. Он сказал, ты убьешь нас всех…) — Тайран поддался вперед, замешательство сменилось гневом.  — Äke, ol öndäy emes! Qalaişa oğan sene alasız?! (Отец, это не так! Как вы можете ему верить?!)  — Бөрте осмотрел сына снизу вверх. Мельком взглянул за спину сыну, знал, они стоят там. Чужеземцы-торговцы. Тархан решил все за всех. Не смел прислушиваться к ведающей Умай, знал, что та будет против. Однако пророчества Неба никогда не врали. Как великий вождь, тот кто должен всегда стоять на страже племени, защищать его во что бы то ни стало, защитить имя от позора и он прибег к этому. Тяжелая рука отца легла на плечо сына, слегка сжав, твердым тоном, не терпящим возражений, он возгласил,

 Meniñ şeşimim bıtken, balam.

Я уже все решил, сынок.

Мрак. Оцепенение сковало тело наследника. Руки схватили его под локоть, волоча прочь из родной юрты. Глядя на отца, тот рыпался, смог ударить неизвестного локтем, а после ощутил боль в скованной руке.  — Äke! (Отец!)— разносилось по степям. Слеза скатилась по его щеке, а после те полили градом. Холодный воздух окатил его, снег под ногами хрустел чаще, хаотично. Глаза бегали по некоторым людям племени, опускающими взор проходя мимо. Будто его не вырывают из собственного дома прочь.  Тайран стиснул зубы, вопил что есть сил,  — Uma-a-ai ana-a-a! (Мама Ума-а-ай!) — знал, что сердце матери мягко к первенцу, но та не вышла. Осталась в своей юрте, и наследник мог лишь предполагать ее выражение лица.  Пинаясь, вырываясь, тот вопил, пока того волокли к лошадям. Неизвестные, лица за завесами ткани, одеты подготовленно, тепло. Тайран скулил, звал мать, надеясь, что это предотвратит она.

Неужели она не спасет сына от ошибочного пророчества? 

Другой замотанный чужеземец подошел к Бөрте, в раскрытую ладонь отца, за которую он когда-то держался учась ездить верхом, положили жилистый мешок, тот звякнул. Золото.  Глаза расширились. Перевел глаза на юрту матери, вдруг щека коснулась холодного снега, руки заломили за спину, принялись туго завязывать.  — Äke, jalynyp sūraimyn, anany şaqyryñyz! Ketar aldynan anamnyñ jüzın körgım keledı, jalbarynamyn! (Отец, прошу, позовите мать! Перед уездом хочу увидеть лико матери, умоляю!) — Бөрте лишь зажмурился, не реагируя на слова сына. Он остался в юрте, распахнутой, в которую просачивался злой, зимний ветер.  Как вдруг, он слышит жалобный вой, быстрые шаги, бег.  — Ulym, uly-а-а... (Мой сын, мой сын…) — та опустилась на колени перед сыном. Когда руки Тайрана затянули, то дернули, вынуждая выпрямиться, ткань на коленях намокала от тающего снега. Тайран с надеждой заулыбался. Руки матери легли на его щеки,  — Ana, anaşym... Äkege ayt! (Мама, мамочка… Скажите отцу!) — женщина поджала губы, помотала головой, настойчиво гладя щеки сына, большим пальцем проходясь по его веку, ресницам. Будто запоминая.  — Oy, balam, qolym kelmeydi, älsız edı men! (Ох, сынок, не могу я, бессильна я!) — глаз наследника дрогнул, улыбка спала с лица медленно. Еще одна слеза скатилась, обмочив ладонь матери.  — Аnaşym? (Мамочка?) — та опустила руки, а следом взор. Мужской голос прорезал вой ветров. — Äı qatyn, ket úıge! (Эй женщина, иди домой!) — Умай не могла идти против воли Бөрте. Имела ли она право? Конечно. Однако в их отношениях не было нежностей, лишь выстроенная система, намеренная породить больше наследников и озарить племя почитанием, прислушиваться он мог в незначительных вопросах, но в гневе тот был страшен.  Тайрана вынудили подняться на ноги, Умай же зажмурилась, слезы растопили тонкий слой снега, впитываясь в землю, взгляда на сына поднять не смела, была словно между двух огней. Чужеземцы останавливались на своем, дергая Тайрана прочь, а тот с разочарованием глядел на мать, стоящую на коленях, не смеющую двинуться за ним или вымолить и слова.  Наследника бросили в деревянную телегу. Тайран тяжело дышал, приподнял подбородок. Маленькая девочка, совсем ребенок, связанный мужчина. Только начавшая стрелять на скаку девушка, хорошо укомплектованный мужчина, похожий на воина. Все степные.  Тайран лишь один из немногих. Его всего навсего подобрали по дороге. Обернулся. Телега прикреплена к лошади чужеземца, рядом с телегой двое вооруженных копьями. Тот, что заплатил отцу, что-то спросил. Рядом стоял скупо одетый мужчина, говорил после чужеземца, а затем после отца. Переводил.  Бөрте вышел из распахнутой юрты, подозвал знакомого из их племени. Кайсар. Велел что-то, Тайран нахмурился. Обрывками услышал,  — …Erkindı şaqyr… (Позови Эркина…)— глаза Тайрана расширились. Зачем им нужен его конь? Даже его желают поработить?  Умай же собиралась с мыслями наконец подняться, боясь возводить глаза на телегу. К ней сзади подошел муж, грубо ткнул пальцем в ее плечо,  — Tur. Uiatqa qaldyrma menı. (Вставай. Не позорь меня.) — Умай поджав губы, тяжело поднялась. Обернулась лицом к мужу, брови выгнуты дугой, — Ne ıstep jatyrsyñ, kúıeýim? (Что же ты делаешь, муж мой?) — Бөрте будто стало противно. Дернув губой, кивнул в сторону юрты, подтолкнув жену за локоть,  — Taı bar. Uıatsyz. (Пошла отсюда, бесстыжая.) — Умай всхлипнув, зашагала прочь.  Послышалось ржание, пригнали коня. Эркин, единственный близкий друг наследника. Черный конь, выглядящий столь же юно как и сам Тайран, напоминающий ночь или же мрак после смерти. Рыпался, брыкался, а затем услышал родной голос,  — Erkın! Ket! Şý! (Эркин! Уходи! Пшел!) — Тайран встал на колени, телега качнулась, чужеземец восседающий на коне, который вез телегу, обернулся, замахнулся плеткой, но того остановил выкрик другого.  Здоровый, жилистый подросток, в расцвете сил, с хорошими боевыми данными - ценный товар. От того его нужно вести отдельно, чтобы тот не смел похудеть, получить увечья от ходьбы или каких либо дефектов.  Эркин наоборот же, рвался к телеге, к хозяину. Кайсар сдерживал поводья, но эти двое были так же неподвластны, от того и близки. Эркин вырвался, пнув Кайсара, подбежал к телеге, склонил морду к лицу хозяина, желая ощутить его ладони.  Тайран стиснул зубы, прикрыл глаза на мгновение, потеревшись лбом об морду друга. А затем зашептал,  — Ket... Erkın, qaş! Men senı sosyn özım tabam! Üäde berem, qaş! (Уходи… Эркин, убегай! Я тебя потом найду, обещаю, убегай!) — с шепота, наследник перешел на жалобный крик, намеренный напугать животное. Эркин не напугался, он понял его. Заржав, тот поспешно развернулся, убегая прочь.  На ресницы Тайрана опадали снежинки. Тот наблюдал за убегающим другом, ощущал нечто странное в груди, будто он отпустил не друга,  А свою свободу.  *** Дни тянулись, превращаясь в месяцы. С остальными пленными он не общался первое время. Все пытался сбежать, не получалось даже переступить за телегу.  Будучи сыном, прямым наследником Тархана, к нему относились чуть осторожнее, чем с другими товарами, желая перепродать парня за дорого.  Тайран не спал первое время, пока маленькая девочка с ним не заговорила.  Глубокой ночью, когда ненавистные чужеземцы дрыхли, девочке приснился кошмар. Та принялась тихо плакать, ее всхлипы услышал лишь Тайран, ибо был единственным кому не до сна. Мужчина пригляделся к маленькой девочке, нахмурился, пытаясь понять, плачет ли она, наяву ли вовсе.  — Ağatai… (Дяденька…) — Тайран выгнул бровь.  — Mağan ba? (Ты мне?) — девочка выкатив нижнюю губу, с мокрыми ресницами в зиму, кивнула. Наследник отвел взгляд.  — Ne? (Что?) — девочка посмотрела в небо. Вздохнула. Маленькой ладошкой убрала прилипшие к мокрыми щекам волосы.  — Äpkemdı körgen joqsyz ba? (Вы не видели мою сестру?) — Тайран мотнул головой. Тогда она вздохнула. Посмотрела на напротив сидящего парня.  — Ärıne. Sebebı äpkem tırı emes. (Конечно. Ибо моя сестра не жива.) — наследник приподнял брови, а затем поджал губы.  — Täñırı solay şeştı. (Тенгри так решил.) — пробормотал он. В лице маленькой девочки, как назло, узнавал черты своей младшей сестры. В груди заныло чуть сильнее чем обычно. Девочка всхлипнула.  — Qystyñ ortasynda jylama. Qatasyn. (Не плачь посреди зимы. Замерзнешь.) — Тайран вздохнул. Мотнул головой, кивая на свои колени.  — Uyıqtaysyn ba? (Спать будешь?) — девочка лишь молча на коленках подползла к парню, затем рухнула на него, голова покоилась на его животе. Закрыв глаза, девочка погрузилась в сон.  *** С той маленькой девицей тот сроднился ненадолго. Достигнув теплых мест, все те, с кем он пересекал степи были распроданы перекупщикам, как и он сам.  Последнее, что он слышал от нее, это,

Ağa.

Брат. 

Она плакала так громко, будто у нее всегда был старший брат.  Тогда Тайрана бросили на корабль, ибо здоровый, крепкий товар разбирается почти сразу. На корабле были уже другие рабы, все разных происхождений и языков. Однако не понимая друг друга, все они делились сушеными финиками, самым младшим отдавали лишнюю тарелку каши из ячменя. И при этом никак не говоря друг с другом, но все переживая одну боль.  Видя вокруг воду. Точнее, Чёрное море, он не верил своим глазам. В мыслях было одно. 

Я окончательно потерял свой дом. 

Отныне, он, высокого происхождения из свободного племени, превратился в раба, который был предан своей же семьей, находясь среди моря, представляя вместо водяной глади степь и пыль.  Месяцы, один за другим, вода была повсюду слишком часто и много. Ночами он сдерживал свои губы от взывания к Тенгри. Чем дальше он был от дома, тем больше не понимал его волю. За что? В чем его учение?  Проклясть дите свободы рабством, вынуждая терять свой дом из виду навсегда.  *** Пересекая Средиземное море, Тайран все больше скучал по родным местам, одновременно пропитываясь горечью и гневом за поступок степи, но он был обращен к ней с своего начала и до самого конца.  И наконец, его ступни коснулись суши порта Дамиетты.  Мисри, вот куда его привели волны.  Всюду разноцветные люди, говорящие на непостижимым уму Тайрана языке. Однако, то продлилось недолго. Вновь ступая на судно, но этот раз речное, он познал Нил.  Огромная река, Тайран не переставал оглядываться и разочаровываться взору на незнакомые земли. Двигаясь по сердцу Мисри, те наконец доплыли до столицы.  Тайран резво рявкнул,  — Qaı jer mýnaw? (Что это за земли?) — тогда скупой раб-переводчик с легкой улыбкой ответил,  — Фуста-ат! — наследник вскинул брови, оглядевшись вновь, наконец осознал куда прибыл.  Женщины облаченные в практичные ткани, неловкий, легкий платок на волосах от жары, дети играющие в догонялки, затихали когда мимо проходили величественные всадники, с длинными бородами и шрамами на лицах. Плывя к порту, он сверял взглядом все что видел пред собой. Шум рынков, неизвестные выкрики, торговцы привлекали покупателей всеми возможными способами, активно махая руками, обращая внимание на сияющие камни, безделушки.  Солнце палило прямо над головами, первая часть дня была прожита. Глазами ухватившись за приближающийся порт, готовился ощутить под ногами сушу.  *** С теми, с кем тот проплыл приличный путь, Тайран решил не запоминать. Забот хватает, не желает уступать место волнениям в груди, как то было с маленькой Бийке.  Пришло время новым товарам получить своих хозяев.  Безделушки с далеких краев были экзотикой, являющиеся забавой или же способом похвалиться перед товарищами.  Смуглый мужчина, брови широкие, черные, усы над коричневыми губами, концы были завиты в полумесяц. Тайран стоял рядом с связанными кистями перед собой, лишь глазами двигаясь, ухватываясь за мимо проходящие тени. Как досадно.  Странная надежда бушевала в его груди, вдруг он увидит знакомое лицо? Может все это время на ними вел слежку тот же Кайсар и сейчас он сможет вернуться домой?  В слух звучит намного глупее, чем в мыслях, похоже, степной совсем отчаивается.  Наххас действовал на нервы, выкрикивая на своем всякое, размахивая ладонями, будто читал поэму с выражением, а не продавал дитя.  Тайран стоял один рядом с ним, остальные рабы с другим наххас, ибо Тайран был своего рода «трофеем», самой дорогой вещью на прилавке, продавая его отдельно - способ показать ценность вещи.  — Аль-бадия! Сильный, вырванный прямиком с диких степей! Меткий, ездит верхом! Спина крепкая, таскает грузы любой тяжести! — ушам Тайрана было непривычно и не ясно, в голове крутилась каша из предположений о том, что он говорит. Мимо проходил опрятно одетый мужчина, на голове имама, на подбородке не совсем длинная борода, густые брови и чуть вытянутый взгляд, расхаживал в узорчатом кафтане, внезапно обернулся на выкрики наххаса. Встретившись с ним глазами, Тайран нервно вздохнул, предчувствовал неладное. С головой поглощало чувство беспомощности, его ничтожность на тот момент съедала изнутри.  —  Йа, катиб! Вижу по глазам, заинтересован! Подойди ближе. — наследник хмурился, не верил, что вправду ничего не может предпринять в этот момент. Катиб подошел ближе, глаза холодные, вид грозный. Хоть он и писец, аура от него исходила мрачная.  — Йа, таджир. Ма Ша Аллах, хороший товар. Вижу твои дела идут в гору, ценным отныне торгуешь. — наххас хрипло посмеялся. Посмотрел на связанного.  — Здоровый, выносливый, болезней нет. Проверяй сколько твоей душе будет угодно, катиб. — Катиб медленно перевел взгляд с наххаса на мамлюка. Шагнул ближе. Схватил подбородок пальцами, вынудил поднять голову, надавил вынуждая открыть рот, глазами пробежался по его зубам. Тайран вскинул брови, дернулся, закрыв рот, вырываясь из его пальцев,  — Qaiyrşy… (Ублюдок…) — катиб скривился. Наххас на мгновение занервничал.  — Прости, ахи. Он дерзкий, степные мамлюки такие. — катиб вдруг склонил голову набок. Пробормотал,  — Все хорошо. — затем бесцеремонно схватил его кисть, повернув ладони вверх, пробежался глазами на наличие мозолей. Не нашлось. Тайран всем своим лицом выражал недовольство и омерзение, — Qanşyq, ne isteisıñ, a… (Сучка, что ты делаешь, а…) — катиб игнорировал писки вещицы. Грубо отбросив ладонь, отшагнул, мотнул головой, — Пройдись. — Тайран выгнул бровь, оглядел того с ног до головы. Тогда, катиб равнодушно посмотрел на наххаса. Тот тут же опомнился, неловко усмехнувшись, — Йа-а, тарджумани! Шагай сюда, переведи уважаемому катибу пару слов. — тогда с толпы рынка сук ан-наххасин именно к ним устремился раб. Одетый в аладинки, сильно похожий на здешних, но некоторый черты лица выдавали степную натуру. Тот кивнул,  — Слушаюсь, йа мауляй! — он подошел к катибу склонил голову,  — Йа, катиб. — а затем поднял лицо, посмотрел на мамлюка. В взгляде мелькнуло что-то живое, наверное то было состраданием. Тайран заговорил, — Bauyrym… Menı tüsinesiñğoi, iä? (Брат мой… Ты же меня понимаешь, да?) — тарджумани молчал. Тогда катиб мотнул головой.  — Пусть пройдется.  — Sağan jürıp kel deydi. (Сказали пройдись.) — Тайран нахмурился. Он поджал губы, сделал шаг, второй. Прошел метр и обратно. Остановился перед катибом. Началась череда расспросов.  — Как твое имя? — сразу же после перевода, Тайран резво отвечал,  — Тайран.  — Каково твое племя? — Могучие Таскиры.  — Ездишь верхом? — Да я родился в седле!  — Был болен? — Болезни обходят меня стороной. — наххас с легким волнением наблюдал за их диалогом. Переживал, наблюдал за лицом катиба, пытаясь понять, нравится ли тому ответы аль-бадии.  Катиб лишь усмехнулся.  — Ты храбр. Вижу твой степной дух. — как только тарджумани повернул голову к степному, намереваясь перевести, катиб выставил ладонь, предотвращая это действие. Посмотрев на наххаса кивнул, — Беру. Сколько? — тогда наххас заулыбался, с гордостью заявил, задрав голову. — 120 динаров. — катиб усмехнулся, отвесил мешок золота. Посмотрел на мамлюка. Не сводя глаз, велел перевести ему, что он скажет. — Отныне я твой хозяин. Зови меня Хасиф ибн Саад аль-китаби или же мауляй. — Тайран стиснул зубы, отныне он официально продан в качестве раба, неизвестно на сколько, но ясно, что легко ему не отделаться. Рявкнул, поддавшись вперед. — Tiliñdi tiste, saqaldy! (Прикуси язык, бородатый!) — а затем взглянул на переводчика, но тот лишь поджал губы. Посмотрев на китаба смиренно опустив взгляд вниз, пробормотал.  — Сказал, что будет стараться. — Хасиф лишь усмехнулся, однако решил умолчать, не ставить наххаса в известность, давая возможность тарджумани избежать наказания за ложь.  *** С того дня, жизнь изменилась совсем. Тянулись дни и ночи, а для этого писца было забавой страшить и мучать новоиспеченного раба, точнее, безделушку. Его ругательства для него - звяканье женских погремушек, быстро выполненная работа порученная несколько минут назад - функция вещи.  Писец славился поэмами о бытие и страданиях жизни, все в его доме ходили на цыпочках и боялись хозяина. Хасиф был притягателен своим красивым говором, охотничьим взглядом и скромными повадками, внушающие ложное впечатление о хорошем человеке.  Однако ему в вдохновении служила чужая боль и крики боли. Вот, его секрет, который был известен лишь внутри этих стен.  Отношение писца - словно к собаке. Он не боялся, когда та раскрывала пасть, он подставлял руку создавая иллюзию разрешения для укуса, а с первой каплей крови, она смешивалась с лужей крови самой псины.  Покорные слуги женщины расстелили циновку у дверей хозяина, не поднимая головы, ждали приказа мауляя. Хасиф посмотрел на мамлюка.  — Ложись. — Тайран нахмурился, посмотрел на него.  — Men itpin be? (Я что собака?) — Хасиф и бровью не повел. Предположил, что это ругательство. Открыл дверь, шагнул к себе.  *** Ночью же, Хасиф смочил перо, замерев над чистым листом. Бросил взгляд на миску с чернилами, закончились. Рокочущий голос протянул. — Йа бадия! Принеси чернила. — он предполагал, что тот хотя бы заглянет внутрь и тогда он жестом объяснит, что требует. Однако, молчание продлилось слишком долго. Хасиф поднялся, открыл дверь. Циновка пустует. На губах мелькнула ухмылка.  —Сукин сын. *** Крепко поджав губы, тот лишь позволял себе вздрагивать от ударов рассекающих кожу спины. Звук хлыста, абсолютно спокойный взгляд хозяина, чужие глаза повсюду. Он подпер подбородок ладонью, чуть склонил голову набок, будто ему начинало наскучивать это зрелище. Тайран не выдал и звука, нарочно все глотая в себя, пот капал с его тела смешиваясь с кровью, дрожал как осиновый лист и предчувствовал свое падение в небытие.  Наследник не желал подаваться воли хозяина, ушел спать к остальным рабам. Его легко нашли, остальные даже не пытались помочь, наоборот же, вытолкали его сами в руки к Хасифу.  Китаб мотнул ладонью, приказывая Секани прекратить, посмотрел на Тайрана. Медленно разомкнув глаза, наследник поднял взор на хозяина, он был жестоким, но ни разу не сломленным, даже не треснутым. Язычки пламени мести бушевали в нем.  — Ты знаешь за что был наказан? — Тайран сглотнул, лишь нахмурился, не понимая. Тарджумани Хасифа прошептал тому перевод, тогда наследник лишь стиснув зубы, приподняв подбородок бросил, — Joq. (Нет.) — брови писца поднялись, а затем губы расплылись в ухмылке. В груди зародился трепет, в живую лицезреть гордость и нерушимость. В голове складывались красивые слова, вслух сплоченные рифмой. Поднявшись, он лишь фыркнул, — Оставь его. Не обрабатывай. — а затем ушел в дом.  В тот день, его перо истратило все чернила за ночь.  *** У катиба было плохо с сном, каждую ночь он писал, а когда что-то требовалось, он открывал дверь своих покоев, глядел вниз и лицезрел спящую тушу. Равнодушно пиная того ногой, говорил одно слово, — Ильхабар. — Тайран стиснув зубы поднимался, всегда смотрел на него с глубокой ненавистью, плелся за чернилами. На слух выучил пару слов, когда от него что-то требовали.  *** Катиб выгнул бровь. Их уединение нарушал лишь тарджумани по имени Ясин. Писец почти шепотом, желая быть на одном уровне с тишиной, пророкотал, — Снова подрался с моими рабами? — Тайран дернул губой, лишь кивнул. Знал, что накажут, однако никогда не угадывал как именно.  — Меня забавит то, как ты хватаешься за остатки гордости. Мы с тобой уже так давно знакомы, когда же ты назовешь меня своим хозяином? — с легкой усмешкой сказал он. Тарджумани выполнив свою работу, лишь переживал о том, что скажет мамлюк. Тайран же оскалился,  — Ölgeniñde. (Когда ты умрешь.) — Хасиф поджал губы, в глазах не виднелось потехи. Склонив голову набок, пробормотал.  — Без еды и воды сутки. Пусть этой ночью перетаскает все мои вещи с восточного крыла в западное. Один. — тарджумани кивнул, подошел к мамлюку, взяв под локоть вывел из покоев хозяина. Заговорил.  — Mende sen siyaqty bolğanmyn. (Я был таким же как ты.) — отпустив его, посмотрел в глаза. Мужчина был с тюрбаном на голове, на лицо определенно не здешний, похож на степняка с Черного моря. Но глаза его были пусты, полны смирения, в них была покорная речная гладь. Он давно стал как здешние. — Boi ūsyn äri oğan bas im.. (Смирись и подчинись ему.) — глаз наследника дрогнул. Не верилось, что они оба родом с одних земель.  Неужели это его будущее? *** Рассвет озарял Фустат.  Хасиф встал напротив парня, задрав голову. Уголок губ потянулся вверх. Тайран простоявший на коленях всю ночь, заметил его обувь. Медленно поднял голову наверх, под глазами нарисовались мешки, капилляры набухли.  Катиб чуть склонился, ладонями оперевшись в колени.  — Расскажи мне о страданиях, которые ты пережил за эту ночь. — Ясин, стоявший поодаль, покорно перевел мамлюку, глядя в пол. Тайран сощурился, усмехнулся.  — Mağan seniñ ölimiñ elestegen edi. (Мне мерещилась твоя смерть.) — лицо Хасифа изменилось. Видно, как ему это осточертело.  — Мне не хватает вдохновения на поэмы о страданиях! — внезапно отшагнув, топнул ногой. Ладонью прошелся по своей бороде. Оглядев двор, сверил взглядом мимо проходящих слуг, строго смотревших себе под ноги, перемещаясь с одного крыла дома в другое. Мужчина вздохнул, опустил взгляд на невольника.  — Это начинает раздражать. — Тайран медленно сглотнул, неприятное чувство накатило его, в горле совсем пересохло, но тот отказывался пасть лицом в землю от бессилия, оставаясь статуей. Хасиф поджал губы, бросил Ясину, — Передай Адджо, вырвите ему два ногтя, не начинайте без меня. Ему не смей переводить. — Ясин зажмурился, покорно склонился. Хасиф ушел в дом, а Ясин посмотрел на собрата. Опустившись на корточки рядом с ним, заговорил.  — Aşuyıñdy bas. Uzağıraq synsañ da, bül seniñ aqyryñdy boldyrmaydy. (Сбавь свой пыл. Пусть ты ломаешься дольше, но это не отменяет твоего конца.) — наследник поджал губы, медленно встал на одно колено, а после поднялся. Кисти затекли за спиной, как и все руки. Мамлюк посмотрел на Ясина.  — Būryn atyñ kım edi? (Как тебя звали прежде?) — тарджумани на мгновение замер. В его взгляде будто что-то дрогнуло, тот нахмурился. Схватил того за локоть, развернул к себе спиной, толкнул вперед. Молча повел его правой руке Хасифа - Адджо. Тайран умолк, прикусил губу от нервов. Лицо Адджо тот видел не впервые, однако всегда он присутствовал во время его страданий, вероятно ему вновь уготовили мучения.  Одно за другим и так по кругу.  *** Привязанный к стулу Тайран, смотрел на просвет знойного солнца в погребе Хасифа. Тут его впервые избили плеткой. На самом деле, он очень удивился, что у Хасифа не было отдельной комнаты для пыток, он выбрал погреб с хламом и стопками не вышедших поэм и книг, это впечатляет с учетом того, каким садистом являлся катиб.  Кисти привязаны к ручкам деревянного стула, усталые глаза посмотрели вперед, он восседал, оглядывая с ног до головы. Наверняка в голове разворачивались новые сюжеты для его лирических писаний. Перед ним встал Секани, палач, занимающийся всей грязной работой с выполнением извращенных приказов хозяина и их уборкой.  Небольшие железные клещи блеснули в лучах просочившегося света. Тайран нахмурился, нижняя губа дрогнула, стиснув челюсти отвернулся. Крики пронзали погреб катиба. *** Ясин вошел в погреб, посмотрев на мученика. Грудь укололо чувство вины. Подойдя ближе, сел на корточки. Разложил на песке принесенные вещи. Пиала с водой и льняные куски ткани.  — Qolyñdy ber. (Дай руку.) — прохрипел он, раскрывать ладонь, в другой держа пиалу. Тайран лишь поджав губы, отвернул голову, оставаясь сидеть прикованным к стулу. Глаза красные, голос приглушенный, волосы отросшие до плеч взъерошены и масляны.  — Sağan nege kerek? (Зачем тебе?) — прошептал он. Сорвав голос, помимо того что пересохло, было тяжело говорить что либо. Ясин с не наигранной заботой сказал, — Sasyma, balam. (Не вредничай, сынок.) — получив руку парня, облил большой палец правой руки водой, потихоньку промывая. Взяв ткань, принялся обматывать, затягивая. Встав, обошел парня, проделал то же самое с большим пальцем левой руки.  Оставшуюся воду, пиала была приличной, тот поднес к губам мамлюка. Тайран лишь внезапно оживился, принялся жадно глотать, сквозь боль, морщился, но опустошил посуду едва не за пару секунд. В глазах Ясина было сострадание, он знал своего хозяина, он не оставит парня так просто, для него рабы делились на две категории : те, что нужны для работы по дому и те, что нужны для его писаний. Лишь лицезрев или услышав чужие вопли или слезы - пробуждает в нем волю к чернилам. Тайран держался слишком хорошо, то пугало и рыло могилу для него самого же.  Тайран молча глядел в просвет, близилась ночь. Капля пота скатилась вниз, впитываясь в воротник его давно износившейся майки. Ясин складывал оставшиеся ткани, собираясь унести их.  — Mäuläy büjırğan seni jamamauğa, sondıqtan şaldı berme. (Мауляй велел не латать тебя, поэтому не сдавай старика.) — Тайран фыркнул. — Özi qalasa da, qolımnan kelmeydi. Olarıñ tılınde söylep jatqan joqpın. (Даже если захотел бы, не смогу. Я не говорю на их языке.) — Ясин слабо улыбнулся, хрипло посмеявшись, —  Ä, ras! (А, точно!) — собрав ткани, перевел взгляд на окровавленные клешни на земле, поджал губы. Принялся не спеша развязывать парня. Молчание давило на легкие тарджумани. —  Menı būryn Şyñğys dep ataytyn. (Меня прежде звали Шынгыс.) — Тайран опустил свои глаза на старика.

Meniñ jerlerdı mūxıtşa jūtıp ketkenımdı qalady.

Bıraq men oqýğy qaladym.

Şet tılderın üyrendım, al ata-analam menıñ älsız ekendımdı tüsınıp, kezegym ketpeýınşa satýğa bel baylasty.

Balamen aramyzda jasta ülken aıyrşylyq bar edı.

Men Hasıf qolyna tüstım, bıraq tes bas üısı edım. 

Хотели, чтобы я поглощал земли как океан. 

Но я хотел учится. 

Учил иностранные языки, а когда родители поняли, что я слаб, решили продать, пока очередь правления не дошла до меня. 

У нас с братом была большая разница в возрасте. 

Я попал в руки к Хасифу, но я сдался быстро. 

Тайран поднял глаза к свету. Слушая его, в груди разливалось странное чувство. Точнее, оно было в голове. Осознание.  Он когда-то был таким же как он, из всех кто его сейчас окружают - он единственный приближенный к нему, однако он уже давно в восточных одеждах, говорящий на чужом языке, склоняющий голову перед иностранцем, обращенный в иную веру, но последние что у него осталось от Родины - язык.  — Kekte özge jerlerden kełgen sekıldısıñ, sonşalyqty berık. Nemese kerısınshe. (Иногда кажется будто ты с других земель, такой стойкий. Или наоборот.) — продолжал он.  — Bıraq ašwyñdy basqanyñ jaksy, balam. (Но лучше сбавь свой пыл, сынок.) — Тайран дернул губой.  — Senıñ aityñ dūrys. Özge jerlerden kełgen sekıldısıñ. (Ты прав. Ты будто и впрямь с других земель.) — ощутив как веревки перестали стискивать кисти, тот наконец размял их. Ясин выпрямился, в замешательстве посмотрев на парня. Тайран поднялся со стула, размял шею, вздохнул. Посмотрев тарджумани прямо в глаза выплюнул, — Menıñ elım munday jumsaq emes edı. (Мой народ не был мягкотелым.) — Ясин опустил взгляд, явно то задело его. Тайран оглядел свои освобожденные кисти и веревку в его руках. Сглотнул с легкостью, ибо освежил горло с его рук, не переживал о всякой заразе из-за обработанных пальцев. Опустил голову. — Rahmet, ağa. (Спасибо, старший.) — Шынгыс посмотрел на наследника, что-то странное пробудилось в нем. — Täñırı senı saqtasyn. Estemnen şyğarmaımyn. (Пусть Тенгри бережет вас. Я ничего не забуду.) — при упоминаний Тенгри глаза старика расширились. Он лишь кивнул, подняв голову парня пальцем, с придыханием ответил,  — Täñırı senı de saqtasyn… balam. (Пусть и тебя бережет Тенгри… сынок.) — как давно Шынгыс этого не произносил.  ***

Тайран пробыл в рабстве у Хасифа 3 года. 

Всегда плюясь желчью, редко когда давал хозяину желаемое, не смея удовлетворить его главную потребность - сломить его.  Тайран понял одну вещь, что за каждую мелочь или даже за пустяк он наказывается, однако не может же он все еще не потерять интерес к нему?  Впрочем да, он явно ослаб, ибо то било по эго катиба, что тот не смог управится с пылом мамлюка бадии за столь приличный срок.  Единственным другом ему стал Шынгыс. Тот всегда помогал мамлюку когда тот нуждался, проносил ему все то, что необходимо было для него чтобы встретить следующий рассвет.  Катиб берег свой дорогой товар, стараясь избегать физических наказаний, однако Тайран намеренно выводил его из себя.  В этот вечер, все изменится.  *** На низком столе были расставлены вкусовые прикрасы. Красовались финики, орехи, спелый виноград и прочие лакомства. Гости расположились на коврах среди мягких подушек.  Каждый из них - важная персона, уважаемый эмир, катиб, таджир, кади.  Ведя светские беседы между собой, в гостевую комнату время от времени заявлялся Тайран, служа столу, принося и относя все, что они попросят. В комнате в углу стоял тарджумани, а в другом углу сидел Адджо.  Кади проводил взглядом бадию. — Что за погремушка у тебя новая? — Хасиф посмеялся.  — Йа кади! Скажешь тоже. Не новый он уже. — кади сощурился, губы расплылись в ухмылке.  — А какой? — катиб поставил пиалу на стол. — Настолько редко видим лики друг друга, йа ахи. Три года он подле меня. — брови друга поползли наверх. Таджир посмеялся.  — Вправду не знал? — купец сделал глоток разбавленного фруктового сиропа. Мужчина дернул губой. — И что с того? — кади резво оторвал виноградину, вкусив, равнодушно отвел взгляд. Эмир посмотрел на Хасифа. — Крепкий. За такое время должен был сбросить, ходить тоньше веточки финика! — стол залился смехом.  — Я ведь укротил пыл аль-бадии. — самодовольно заявил катиб, но таким скромным и неярким тоном. Таджир вскинул руки, — Позови мамлюка! — катиб посмеялся. Бросил, — Йа бадия! — спустя пару мгновений в комнату заявился Тайран. Взгляд злой, дыхание размеренное. Молча смотрел в глаза хозяину. Хасиф с ухмылкой на лице оглядел лица товарищей, затем заявил, невинно приподняв брови, чуть склонив голову набок. — Встань на колени возле меня. Покажи как ты жалуешь мауляя. — Шынгыс пробормотал перевод, а Тайран нервно сглотнул. Адджо раздраженно рявкнул, — Следуй воле мауляя! — наследник бросил равнодушный взгляд на Адджо через плечо. Остался стоять на месте.  Он знает, что делает. Товарищи Хасифа стали переглядываться между собой. Адджо шагнул к Тайрану, схватил за воротник.  — Садись, мамлюк несчастный! — намереваясь оттолкнуть его к хозяину, кисть Адджо вдруг сжимает степняк, а после ловко обороняет того на землю, наваливается сверху, хватает за воротник дорогих одежд Адджо, а затем вопит, — Boi ūsynbaimyn, qaiyrşy! (Не подчинюсь, ублюдок!) — он возжелал замахнуться на ниже лежащего, но Хасиф внезапно ударил по столу, на него не похоже.  — Выведите его! — служащие у гостевой комнаты тут же схватили Тайрана под локти и поволокли прочь. Адджо тяжело дыша поднялся, поправляя одежду. Смотрел в пол, склонился перед хозяином, — Мауляй, я прошу прощ… — Хасиф лишь прошипел, — Вон. — Адджо покорно покинул гостевую комнату. Кади усмехнулся, — Значит, я был прав. Новая погремушка иль нет - такая же дикая. — хохот прошелся от начала стола до самого конца. Катиб нахмурился. — Полно тебе. — таджир скептически сощурился на катиба. — Раб места своего не знает, надо же. А ты ведь славился строгостью. Ай-яй, Хасиф. — устремив взгляд на таджира тот умолк, наполнив рот угощением. Эмир помотал головой, — Я своим такого никогда не позволяю. К окончанию года - все ручные ходят. — катиб стиснул челюсти. — Я понял, йа эмир. Довольно твоих рассказов. Я продам его, завтра же.  Остальной вечер прошел в ощутимом в воздухе напряжением. А по окончанию визита гостей, Хасиф подозвал Адджо, веля тому выставить мамлюка на продажу.  Катиб спустя столько времени, наконец признал свое поражение в этом жесте - он не смог его сломить.  *** Шынгыс принес воду Тайрану, опустился рядом. Наследник жадно иссушил его. Тарджумани улыбнулся. — Meniñ quanyshymda, sende bärі ötkennіñ jaqsy. Özіñ bolsa da osy jordan qutyla gör. (Я рад, что у тебя все получилось. Пусть хотя бы ты выберешься отсюда.) — Тайран улыбнулся старику, кивнул. Шынгыс помог Тайрану хорошей информацией, ибо эмиры которые ищут на сук ан-наххасин солдатов и наездников, а не игрушек - то, что ему нужно.  Тайран играет в рулетку, но это лучшее из предложенного, ибо ему известно то, что останься он тут - погибнет.  Иногда риск - это последнее, что ты можешь предпринять.  *** Уже знакомый шум и гул вокруг. Мимо проходящие простолюдины, рассматривающие людей, словно безделушки. Рядом стоял Адджо и Шынгыс. Тайран глазами метался по лицам людей без страха, больше с анализом. Он не хотел надеяться на удачу, а выхватить рыбу голой рукой из реки.  Адджо подзывал покупателей, однако не мог выдавить и одной похвалы товара. Тайран пробубнил себе под нос, заметив, что к ним никто не подходит, — Sawdagardan sonda bir kedey şyqtýń. (Скудный из тебя торговец.) — Шынгыс лишь слабо улыбнулся, переводя взгляд на толпу. Адджо лишь поморщился от услышанной незнакомой речи, едва закатив глаза, продолжил.  Мимо проходил статный мужчина. Густые брови, четкие, мужественные черты лица, широкий, жилистый мужчина, его борода была точно длиннее бороды Хасифа. На голове - имама, чистый коричневый кафтан. Рядом двое его людей, оруженосец и слуга. Руки в мозолях, явно от оружия, лицо загорелое - не сидит дома днями.  Он явно умеет держать меч в руках. Вот, что ему нужно. Внезапно, золотая, округлая вещь с глухим звуком выпадает из рукава мужчины. Тайран колеблется мгновение, подрывается, хватает перстень-печать, окликает того с акцентом,  — Йа хаджа! — мужчина внезапно останавливается, оборачивается к источнику звука. Адджо потерял бдительность, — Аль-бадия! — а затем замолкает, встретив взгляд мужчины. Тайран замечает это, значит он явно важный. Оруженосец выходит вперед,  — Назад! — Тайран протягивает перстень на раскрытой ладони. Мужчина кладет руку на плечо подданному, тот покорно отступает. Взяв мозолистыми пальцами кольцо, надевает его на мизинец. Тайран не опускает головы. Мужчина замечает его широкие плечи и крепкое телосложение, его характер точно не так прост, раз простому мамлюку хватило смелости сотворить такое.  — Ты смел. — Тайран чуть сощурил глаза, показывая замешательство. Мужчина огляделся,  — Чей он? — Адджо выступает вперед.  — Мой! Йа эмир… — эмир смотрит на Адджо, а затем подходит ближе. Тайран шагает вслед за ним. Адджо поджимает губы. — Моя вина, йа эмир. Прости мамлюка… — эмир фыркнул, — Успокойся. Он помог мне. — а затем перевел взгляд на Тайрана.  — Он дерется?  — Постоянно!  — Ездит верхом? — Шынгыс посмотрев на Тайрана, перевел.  — Да я… Родился в седле, йа эмир. — эмир ухмыляется. Размышляя о чем-то, а затем наконец-то кивает,  — Да… Да мне как раз нужен такой. — Тайран переглядывается с Шынгысом, тот слабо улыбается и кивает ему, отпуская.

Зови меня Халид ибн Саид Аль-Эмир.