Контроль времени

      — Алиссандр, собирайся.       Десятилетний мальчишка обернулся к хлопнувшей двери и вздрогнул от глухого голоса отца, не предвещающего ничего хорошего.       — Куда? — тихо спросил Лисс, стараясь не допустить дрожи в голосе.       — К Джонатану. Побудешь у него два дня, пока я работаю, — отрезал отец.       Стоило Розену-старшему покинуть комнату ребенка, как глаза Лисса наполнились слезами.       — Нет, нет, нет, — забормотал он, а перед внутренним взором замелькали картинки, которые причиняли боль.

***

      Кира сидел у постели Лисса и читал книгу. Очередной трактат о мировых войнах, взятый из архива Катарины, занимал мысли, отвлекая от тревог, вызванных переполохом у Врат. Розен все еще находился без сознания после операции и не подозревал, сколько шума произвело их с Иви возвращение из Лондона.       — Глупый мальчишка, — пробормотал себе под нос Маэда, бросив косой взгляд на вздрагивающего во сне парня.       Кира клятвенно обещал присмотреть за Лиссом, отправив уставшую Иви отдохнуть. Хоук словно хищная птица, оберегающая свою кладку яиц, не хотела оставлять Розена, пока тот не очнется. Операция прошла не без трудностей, но самурай не видел причин для таких тревог Иви. Впрочем, Кира понимал, что такое семья.       Перевернув страницу, которая стала финальной в хронологии Первой Мировой, Маэда задумчиво почесал кончик носа. Переполох, учиненный группой Хоука в Лондоне, кардинально повлиял на временную линию. Это отметили все — и те, кто изучал время, и те, кто его просто чувствовал. Кире не нравилось оживление на верхних уровнях, оно сулило лишь проблемы. Маэда не знал, что именно изменилось, но ощущал колебания времени.       — Нет, нет, нет, — забормотал вдруг во сне Лисс, — не нужно к дяде, пожалуйста, — хныча, Розен заметался на больничной кровати.       Отложив книгу, Кира склонился над парнем и осторожно тронул его за плечо, в попытке разбудить. Осунувшийся и бледный, Лисс хмурил брови и кусал пересохшие губы. Он пытался выбраться из одеяла, но лишь сильнее в него запутывался.       — Просыпайся, Розен, — Кира крепче схватил друга за плечо, но не успел ничего предпринять, потому как встрепенувшийся Лисс вцепился в его запястье ногтями и с силой оттолкнул от себя.       Сев на кровати, он слепо озирался по сторонам, словно обезумевший от страха зверь, попавший в ловушку. Не увидев источника своей паники, Розен вытер глаза рукавом больничной рубахи и уже осмысленно посмотрел на Киру.       — Извини.       Маэда покачал головой и рассеянно потер запястье, на котором остались следы от хватки Лиса. Кира не понаслышке знал, что такое кошмары.       — Все в норме. Лежи, я позову Иви.       — Нет, — оставил его Розен, спустив ноги с кровати. — Не хочу никого видеть.       Картинка из сна медленно отпускала его, оставляя после себя горечь на губах и пустоту. Захотелось выйти наружу, вздохнуть полной грудью горный воздух и стереть пелену неприятных воспоминаний, которые все еще тревожили его во снах. Встав на ноги, Лисс осторожно ощупал шов на животе и едва заметно улыбнулся — шрамом больше, шрамом меньше, ему не впервые рисковать собой. Свежий шов тянуло, внутренности отдавались тупой болью, но в целом он не чувствовал себя умирающим.       — Долго я тут? — спросил Лисс, осматриваясь в поисках своей одежды.       — Второй день, — пожал плечами Кира. — Йен все еще не вернулся, и Иви нервничает.       — Что ж, значит мне повезло, и Потрошитель не задел ничего важного, когда приласкал меня ножом, — усмехнулся Розен.       Он наконец заметил просторные брюки и свитер, которые ему заботливо приготовила Иви, и повеселел. Медленно переодеваясь, Лисс морщился и искоса поглядывал на тактично отвернувшегося от него Киру. Первые месяцы после знакомства японская сдержанная вежливость казалась Розену чужеродной и словно искусственной, но вскоре Лисс привык.       — Пойдешь со мной наверх? — поинтересовался Розен, закончив одеваться.       Окинув его хмурым взглядом, Кира кивнул:       — Да, в противном случае Иви устроит головомойку за то, что отпустил тебя в одиночестве. Тебе не следует вставать с постели, но разве ты послушаешь меня?       Лисс рассмеялся и неторопливо направился к выходу из палаты, стараясь лишний раз не тревожить свежие швы на животе.       — Про Иви расскажешь самой Иви, а мне не нужно. Я знаю, что ты давно не был на свежем воздухе и будешь рад выбраться наружу.       Маэда не посчитал нужным ответить на этот выпад. Во-первых, сейчас не хотелось пикироваться с Розеном, во-вторых, Лисс был прав, Кира действительно соскучился по внешнему миру. Молчаливым жестом он указал Лиссу на шкаф с верхней одеждой, призывая не забыть о куртках, а после двинулся вслед за другом.       Формально выходцам из прошлого не разрешалось покидать станцию без разрешения, подписанного Диккенсом, поэтому Розен повел Киру на поверхность не через основной выход. Этим эвакуационным выходом пользовались довольно редко. Конечно, камеры видеонаблюдения в коридорах не позволяли им полностью оставаться незамеченными, но Диккенс закрывал глаза на подобную вольность со стороны Розена и Маэды.       Когда тяжелая дверь открылась с глухим металлическим скрипом, холодный воздух тут же ударил в лицо, а крупицы снега ужалили кожу. Перед ними раскинулся заснеженный хребет Карпат. Белоснежные вершины, острые словно ножи, пронзали небо, темные силуэты сосен и пятна обветренных серых камней выделялись на фоне белого полотна. Осторожно шагая по обледенелой тропинке, ведущей в густоту хвои, Лисс вел за собой Киру на небольшой пятачок, который они облюбовали пару лет назад. Это был каменистый выступ, с одной стороны его скрывали сосны, а с другой стороны обдували ветра, давая обзор на заснеженную долину. Здесь было красиво и зимой, и летом.       — Холодно, но хорошо, — пробормотал Маэда.       Закутавшись в куртку и прикрыв глаза, Кира подставил лицо под колючий снег, что продолжал падать и укрывать горные вершины. Холод пронизывал до костей, Маэда не был привычен к морозам, но наслаждался каждым глотком ледяного воздуха.       — Ты вырос на южных островах? — поинтересовался Лисс.       Он, как и Кира, с удовольствием впитывал в себя горный воздух. Холод прочищал разум и, как ни странно, заглушал боль не только в свежих ранах, но и старых, потревоженных кошмаром, вызванным наркозом.       — Да. Зимы у нас не было, — облачко пара вырвалось из его рта и медленно растворилось в густом морозном воздухе.       — Хотел бы увидеть родину такой, какой она стала в XXI веке?       — Нет, — внезапно отрезал Кира. — Это не моя родина и не моя страна.       — А если бы я нашел способ вернуть тебя домой, ты согласился бы? — Лисс испытующе посмотрел на Киру.       На лицо Маэды набежала тень. Он тосковал о потерянном времени долгие годы. Стоило самураю прикрыть глаза, как он мысленно переносился в сад родового дома Маэда, где мягкая трава пружинила под босыми ногами, а аромат любимой сакуры матери окутывал мягким покрывалом. Юный Кира гулял по саду и касался пальцами черных камней, оставляя на них свою кровь из разодранных мозолей, что долгое время не проходили из-за интенсивных тренировок с клинками. Учитель был требователен, воспитывая из мальчишки воина.       — Кира? — окликнул Лисс после затянувшегося молчания.       — Нет, не согласился бы, — очнувшись, зло ответил Маэда, понимая, что путь домой для него закрыт в любом случае.       — Тише, господин Маэда, — видя недовольство Киры, Лисс поднял руки в защитном жесте, — я просто спросил.       Заснеженное каменное взгорье казалось мертвым — не было слышно ни птиц, ни других зверей. Лишь выл ветер и скрипели одинокие горные ели.       — У тебя никогда и ничего не бывает просто, Розен, — усмехнулся Кира. — Этим ты напоминаешь моего Учителя.       Задумчивый взгляд Киры не отрывался от заснеженных ветвей деревьев. Ветер усиливался, холод вгрызался в нутро и совсем скоро им придется уйти с вершины, но Маэда не хотел этого. Колючие укусы мороза ему нравились больше постоянно ощущаемых вибраций Врат под землей.       — Почему? — удивленно хмыкнул Лисс, впервые услышав от друга намек на его личную историю. Кира охотно делился подробностями жизни в своем времени, но никогда не рассказывал о себе.       — Он любил играть со словами.       — Твой учитель… Он был дорог тебе? — спросил Розен, искоса поглядывая на спокойное лицо Киры.       — Рю-сама был суров, но справедлив, — произнес Кира. — Во многом он… — и замолчал.

***

      Связанные руки горели огнем. Боль охватывала не только запястья, но и кусала предплечья, медленно поднимаясь выше. Тонкая веревка крепко опутывала руки за его спиной и тянулась к таким же крепко связанным лодыжками, прочно зафиксировав тело будущего самурая. Кира молча пытался вырваться из пут под строгим взглядом Учителя, но у него никак не получалось.       — Не получается, Рю-сэнсэй, — наконец выдохнул Кира, сдаваясь.       Усмехнувшись, Учитель дернул за конец веревки, одним движением распуская основной узел, который казался мальчишке неприступным. Буквально через несколько мгновений Кира уже разминал затекшие запястья и во все глаза смотрел на Учителя.       — Если узел так легко распутывается, то почему я не смог? Я же старался изо всех сил выбраться!       — Потому что ты не проявляешь должного старания, — припечатал Учитель. — Искусство ходзёдзюцу крайне полезно для любого воина. Умение быстро связать захваченного противника может спасти не одну жизнь.       — Мама говорит, что связывать противника ниже самурайского достоинства. Пусть этим занимаются госи или досины, — ответил Кира.       Учитель поджал губы и бросил мимолетный недовольный взгляд на женщину, что наблюдала за тренировкой сына, сидя у цветущей сакуры.       — Кацуми-сан храбрая женщина и умелый воин. Но даже будучи онна-бугэйся, она мало участвовала в войнах, — произнес Учитель, жестом руки приказывая Кире подняться на ноги. — Хороший воин должен владеть всеми искусствами, что помогут ему выжить и победить. Через год ты сможешь зваться мужчиной и получишь право носить два меча. Но если ты не будешь прилежно учиться, я не опоясаю тебя клинками.       Кира быстро закивал, подхватывая с земли веревку. Кодекс бусидо диктовал самураю стремление к самосовершенствованию множеством способов. Военное дело требовало сосредоточенности и ясного разума. Почтение к Учителю и послушание стояли в основе обучения юного самурая. Кира не смел и думать, чтобы проявить неуважение к Рю-сэнсэю и нарушить его приказ.       Моток грубой конопляной веревки казался Кире хитрым и изворотливым змеем. Мальчик все никак не мог укротить его, узлы просто распадались в руках. Усевшись неподалеку от матери, он принялся опутывать собственные ноги, в попытке понять науку Учителя.       Почитание отца, учителя и императора — три столпа, на которых воспитывались будущие самураи. Беспрекословное следование требованиям старших и безграничное уважение были естественны как воздух, но не для Киры. В своей жизни юный Маэда любил и почитал лишь двоих людей — маму и Рю-сама. Император для Киры был далеким и полумифическим существом. Справедливый, честный, сильный, обласканный высшими силами — все это звучало красиво на словах, но на практике оказалось пустышкой. Как говорил Учитель: «Голова дракона, хвост змеи», откровенно рассказывая мальчику об истинном положении дел в империи.       С отцом у Киры отношения не складывались. Долгое время он не понимал презрения со стороны родителя. Кире дали имя, мало подходящее будущему воину, а почетное имя Ичиро, что означало «первый сын» получил его младший брат, родившийся пять лет назад. Глава клана лишал мальчика всех благ наследника знатного рода, держал в черном теле и строгости. Приставил к нему самого сурового и жесткого наставника. Однако, если уж вышел в море, то назад не повернешь — причины такого отношения отца долго таить не удалось, и Кира вскоре узнал, что не является родным сыном главы Маэды. Сердечное тепло Кира получал лишь от матери. И, как ни странно, от того самого сурового Учителя.       Рю-сама воспитывал в Кире храбрость и бесстрашие, ведь самурай в любой ситуации должен быть хладнокровен. Учитель давал ему задания посещать ночью кладбища, регулярно водил на публичные казни преступников, чтобы Кира привыкал к смерти. Иногда мальчика отправляли на земли, которые славились дурной репутацией. Учитель воспитывал в нем стойкость и выдержку за счет тяжелого труда и лишений. Кира часто оставался без еды, ходил по снегу без обуви, много и тяжело работал на полях, закаляя тело и характер. Будущим самураям запрещалось показывать эмоции. Особенно слезы или гримасы боли. У Учителя был небольшой железный шарик на длинной ручке. Он раскалял его до красна и прижигал кожу. Если Кира плакал, за этим следовало суровое наказание. Все это казалось жестоким, но не для Киры. Он знал, что Учитель желает ему лучшего.       Постоянные тренировки и учеба оставляли мало времени на сон — верховая езда, бой на мечах, стрельба из лука, рукопашная борьба, уроки математики, каллиграфии и искусству. Такое безмерное напряжение вкупе с дополнительными лишениями, устроенными главой клана, могли сломать Киру, но Рю-сама оказался не только жестким тираном, но и чрезвычайно щедрым на похвалу, когда юный Маэда делал успехи в обучении. Вне наставничества господин Рю был довольно мягким с мальчиком. Он охотно с ним разговаривал на любые темы, делился мудростью. Часто сопровождал их с матерью на прогулке.       — Кира, как твои успехи? — глубокий голос Учителя вырвал сосредоточенно пыхтевшего Киру из размышлений.       — Почти получилось, сэнсэй! Я стараюсь! — воскликнул Кира.       Уловив довольный блеск в глазах Учителя и мимолетную улыбку на едва дрогнувших губах, юный Маэда ощутил прилив сил и вернулся к своим узлам.       Занятие уже подходило к концу, когда на площадке появился глава клана. Он окинул взглядом всех присутствующих и кивком головы подозвал к себе Рю.       — Нобунага захватил соседнюю провинцию, — тень усталости отпечаталась на лице главы. — Следующая его цель наши владения. Обучи щенка стрельбе из танэгасимы, война грядет.       Кира неслышно сглотнул, посмотрев на маму, чья стройная фигура будто окаменела в присутствии мужа. Война?

***

      — Кира? — Лисс коснулся плеча Маэды.       — Да, Рю-сама во многом повлиял на то, каким я стал, — очнувшись, продолжил Кира. — Человек многих граней. Жестокий, но то тепло, которое я получал от него, было настоящим. Пожалуй, только он и мама были мне одинаково дороги.       Маэда замолчал, вновь окунувшись в воспоминания. Усиливался ветер, гнувший тонкие сосны, густел снегопад. Видимость ухудшалась.       — Интересно, есть ли жизнь после смерти? — тихо спросил Лисс, и его шепот был едва различим среди завываний ветра.       — В моем доме верили, что душа после смерти превращается в ками и живет среди живых. Оберегает свой род или превращается в злой дух. Зависит от праведности человека при жизни, — ответил Кира.       — А ты веришь в это? — поинтересовался Розен, в очередной раз уловив нотки грусти в голосе друга.       Маэда долго молчал, прежде чем ответить. Лисс подумал, что уже не дождется ответа, но самурай все-таки произнес:       — Клан Маэда был истреблен почти шестьсот лет назад. Моя мать умерла от болезни через несколько месяцев после моего исчезновения. Тот, кто звался моим отцом, погиб во время войны с Нобунагой через несколько лет. Я это знаю, ведь первое, что сделал, оказавшись здесь — кинулся изучать исторические хроники Японии в попытках узнать о судьбе матери. Верю ли я, что ее душа стала ками после смерти, шестьсот лет ждала и искала меня, чтобы оберегать? Наверное, нет. Хотел бы я, чтобы это было правдой? Скорее, да. Поэтому я и не отказываюсь от традиции почитать ками и общаться с ними.       Уловив стойкое пренебрежение Киры, выраженное по отношению к отцу, Лисс стрельнул в самурая мимолетным заинтересованным взглядом.       — А во что веришь ты, Алиссандр? — спросил Маэда.       — В то, что смерть приносит только покой и тишину. Я не верю в существование Хельхейма и Вальхаллы, как Рана, или в Рая и Ада, как Картер. Ад — он и так всегда с нами, Кира, вот здесь, — Розен постучал себя по виску.       Маэда хотел ответить, но раздавшийся рык, прорвавшийся сквозь завывания ветра, заставил мужчин обернуться на звук. Прямо перед ними бешено скалилась рысь, выпрыгнувшая из ельника. Зверь рычал, а грязная пена пузырилась на его клыках. Животное было истощено и ранено, что делало рысь еще более опасной. Кира замер на месте, прикидывая пути отхода, Розен же осторожно двинулся в сторону, привлекая внимание хищника на себя.       — Уходи отсюда, — тихо сказал он Кире, стараясь не спровоцировать рысь раньше времени.       — И не подумаю, — сквозь зубы прошептал Маэда, вдруг осознав, что Розен собрался отвлечь рысь на себя и умереть тут в одиночку. После ранения и без оружия у него просто не было шансов.       Лисс закатил глаза, а потом резко дернулся в сторону обрыва, привлекая к себе хищника. Зверь в один прыжок преодолел расстояние до Розена и мощной лапой полоснул по бедру. Лисс зашипел от боли, но не дрогнул, продолжив свой бег к обрыву.       Раскусив план Розена, Кира выругался. Воспользовавшись тем, что хищник был отвлечен на раненого Лисса, Маэда подскочил сбоку рыси и вонзил вакидзаси в ее шею тигра, а катаной вскрыл ее бок. Зверь взревел и рухнул, из его горла хлестала кровь. Понимая, что нужно добить хищника, Кира подошел к нему и перерубил катаной шейные позвонки.       — Скажи мне, Розен, ты помнил о том, что я всегда ношу оружие и специально отвлекал рысь, ожидая моего хода или же действительно собирался вместе с драной кошкой прыгнуть с обрыва? — хрипло выдохнул Маэда, вытирая лезвия клинков о подол куртки.       Без оружия он чувствовал себя голым, поэтому никогда не расставался со своими клинками. Они — то немногое, что он смог сохранить за годы жизни на станции. Он попал в это время с клинками, подаренными Учителем, и не собирался расставаться с ними.       — Нуууу… — со смешком протянул Алиссандр, переводя дыхание, — конечно, помнил. Да.       — Идиот, — зло припечатал Кира, поняв, что тот солгал ему.       Он крепко схватил за плечо стоящего на краю обрыва парня, дернул на себя и повел обратно на станцию. Мертвая рысь медленно истекала кровью за их спинами.

***

      Вернувшись из Лондона, Йен первым делом скрылся в архивах. На подкорке сознания билась одна мысль — время изменило свой ход. Поимка Потрошителя сказалась на временной линии сильнее, чем они предполагали. Йен еще не знал этого точно, но был уверен. Весь его организм прошивали ниточки беспокойства и дурных предчувствий.       Самым сложным для Хоука оказался не захват Потрошителя, а дальнейшее разбирательство со Скотланд-Ярдом. Лондонская полиция была разделена на округа, и ответственность за дело Потрошителя несли силы не только Столичной полиции, но и полиция Лондонского Сити, так как убийства происходили в трущобах. Дело Уайтчепельского убийцы стояло костью в горле у всего Скотланд-Ярда. Из-за невозможности поймать преступника полиция подвергалась резкой критике со стороны прессы и общественности, что подрывало и так скудное доверие к властям.       Англичане времен королевы Виктории имели сильнейшую тягу макабрическим действам. Интерес к подобного рода вещам подогревала активно развивающаяся пресса: любое дело, связанное с убийствами, грязью и мучениями, тут же получало широкую огласку. Журналисты с греховным удовольствием смаковали подробности каждого жестокого убийства, детально описывая характер ран, нанесенных жертве. В многочисленных статьях они строили догадки насчет личности преступника, рисовали карту его психических отклонений и дальнейших намерений. Называли имена, публиковали мистификации и необоснованные обвинения. Например, по делу Потрошителя пресса публиковала прямые обращения от убийцы и информацию о том, что полиция получает множество писем, написанных Джеком, но все равно не может поймать его. Все это приводило жителей Лондона в ужас, из которого им не хотелось выбираться, настолько он был притягателен. С одной стороны люди были зачарованы этими жуткими рассказами газет, но с другой боялись выходить вечером на улицу, ведь убийца был все еще на свободе.       Когда злой Йен с отборной бранью притащил брата Стеда в полицию, то ему сначала не поверили — неотесанный мужлан привел самого Джека-Потрошителя в их руки? Да быть того не может! Но спустя несколько часов допроса полиция Лондона встала на дыбы — убийца из Уайтчепела был пойман.       Впрочем, на дыбы встала не только полиция.       Пока Йен по десятому кругу отвечал на вопросы о том, как же так совпало, что он помешал убийству Мэри Джейн Келли, к Потрошителю заявился адвокат семьи Стедов. Кто успел донести Уильяму о том, что его старший брат сидит за решеткой, неизвестно. Стед был редактором довольно крупной газеты «Pall Mall Gazette», поэтому увидев представителя защиты, вызванного Уильямом, Хоук не удивился. У журналистов везде есть свои пташки и юркие крыски, которые мгновенно доставляют информацию.       Задерживаться в Лондоне дольше положенного было опасно. Участвовать в заседании и судах Йен не мог: чем выше шанс оставить документальное свидетельство на страницах истории, тем непредсказуемее могли быть последствия. Фотография в те годы уже не была мистикой и волшебством, коронеры фотографировали трупы, журналисты снимали судебные заседания. Остаться отпечатком на фотопленке в 1888 году, а после вернуться в XXI век, угрожало жизни самого Йена. Время — бесконечный и бурный поток. Если в него вмешиваются, оно делает все, чтобы продолжать течь в нужном русле. Не могло быть запечатлено двух Хоуков в разных отрезках времени. Кто знал, чем это могло обернуться?       Как только полиция задокументировала его показания и отпустила, Йен поспешил к точке вызова Врат и вернулся домой. И по возвращении, скрывшись в архивах, его удивлению не было предела. Великий пацифист и борец за правду Уильям Стед, человек, который отдал свою жизнь борьбе с детской проституцией и отстаивал права женщин, развернул огромную кампанию по спасению своего брата.       Таблоиды пестрели заголовками один громче другого. «Джек Потрошитель — брат защитника падших женщин!», «Полиция поймала Уайтчепельского убийцу. Кто он: жертва клеветы или исчадие ада?», «Уильям Стед обвиняет Скотланд-Ярд в некомпетентности» и так далее.       Йен знал, что Потрошитель признался во всех убийствах еще на самом первом допросе. Хоуку казалось, что Стед старший был даже рад тому, что его поймали. В его полубезумных речах сквозило удовольствие и гордость, когда он рассказывал подробности убийства каждой из своих жертв. Подробности, которые никто не мог знать, кроме убийцы. Потрошитель считал себя мессией, посланником Господа, который очищает мир от скверны.       Чем больше Йен изучал газеты и хронику, тем мрачнее становились его мысли. Уильям Стед презрел собственные принципы и выбрал семью. Он положил все свои силы, чтобы скомпрометировать полицию, убедив общественность в том, что его брата оболгали, а настоящий Джек Потрошитель все еще на свободе. И когда произошло еще одно жестокое убийство проститутки в Уайтчепеле, Стеду поверили. Доказательства, собранные благодаря Йену, которого полоскали в статьях, называя лжецом, оклеветавшим благочестивого слугу Господа, рассыпались под действием неопровержимых фактов — убийства продолжились, хотя Стед старший сидел за решеткой.       — Быть того не может… — пробормотал Йен, читая статью про убийство тридцатилетней проститутки, жившей по соседству с Мэри Келли. — Неужели Уильям пошел на это, чтобы вытащить брата?       Элизабет Шеннон, которую на улицах Уайтчепелла знали как красотку Эли, была убита в лучших традициях Потрошителя — горло перерезано мощным ударом бритвы слева направо, вспорот живот, часть внутренностей разбросана рядом, а часть унесена убийцей с собой. Как и в случае с Энни Чэпмен, Потрошитель забрал с собой матку Элизабет. Хоук не верил, что Стед сам взялся за нож, скорее всего он нанял кого-то, но легче от этого не становилось. Разглядывая посмертные фотографии несчастной женщины, Йен впал в уныние. Их работа по поимке убийцы оказалась напрасной. Никогда еще ему не приходилось так изворачиваться на допросах, рисуя складную картинку произошедшего. Она была идеальной. Простой работяга Боб, которому понравилась Мэри Джейн, заметил подозрительного мужчину, что крутился вокруг дома и следил за возлюбленной. Зная про убийства, Боб решил проследить за ним и не зря. Во время драки Потрошитель сам во всем сознался. Простенькая и складная история, которую Йену удалось выдержать от начала и до конца, не позволив полиции развалить свои показания.       И в итоге…       Потрошителя отпустили, а Уильям Стед на время приостановил свою общественную деятельность, ведь Лондон разделился на два лагеря. Кто-то верил в невиновность брата Уильяма, кто-то считал его Потрошителем, избежавшим наказания только благодаря заступничеству Стеда.       Старший брат Стеда покинул Лондон и сидел тихо на окраине Британии. Уайтчепел же захлестнула волна убийств. В трущобах наступило время смуты и недоверия. Полиция Лондона сбилась с ног, расследуя преступления, отличавшиеся особой жестокостью. Дело Потрошителя показало Лондону, что Скотланд-Ярд не способен ни на что, и полицию перестали бояться. Расширение штата служащих мало помогло делу.       Без инициатив Стеда борьба за права детей и женщин и «крестовый поход» против проституции сошли на нет. События продолжали развиваться, но уже без той должной скорости. Йен не знал, почему Стед на время замолчал, но его отход от дел повлек за собой печальные события. Журналист вернулся к своей активной работе спустя пять лет, но теперь его внимание уделялось общим вопросам мира, осуждению войн, расследованию преступлений и спиритизму. Он также, как и в изначальной версии истории, погиб на Титанике.       — Сколько смертей и искалеченных жизней… — пораженно покачал головой Йен, закрывая архивную справку.       Хотелось вернуться в прошлое и помешать самому себе в поимке Потрошителя, но сделать это их группа уже не смогла бы.       Мысль о возможности исправления ошибок засела в его голове, и Йен принялся прокручивать ее в разные стороны. Был ли шанс все исправить?       Выбравшись, наконец, из архива Хоук встретил Иви и Лисса у дверей в библиотеку. Он молча раскрыл объятия и крепко обнял юркнувшую к нему в руки жену. В пол голоса Йен пересказал все, что узнал о событиях после их исчезновения из Лондона.       — Этого не должно было произойти, — произнес Лисс, прикусив губу.       — Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Йен, глядя на бледного и осунувшегося Розена. — Все еще не можешь прийти в себя после ножа этого психа?       — Скорее после когтей бешеной рыси, — усмехнулся Лисс.       Под недоуменным взглядом Йена Розен вкратце рассказал про вылазку в горы и встречу с животным. Учитывая, что рысь вряд ли была здоровой, то помимо обработки ран Лисс проходил курс уколов вакцины от бешенства.       — И почему я не удивлен, Розен? — за столько лет знакомства Хоук почти привык к тому, что Лисс притягивает все беды мира на свою голову.       На этот выпад Розен ему отсалютовал и деловито поинтересовался:       — Ты упомянул, что все еще можно исправить. Как?       — Отправить любого из исследователей времени в день, когда мы оказались в Лондоне. Пусть встретятся с нами в гостинице и расскажут обо всем. Мы не будем вмешиваться и ход времени не изменится.       — Звучит…интересно, — Лисс задумчиво почесал зудевшие под повязкой раны, оставленные хищником.       — Идем к Диккенсу, — после долгого молчания произнесла Иви. — С ним следует обсудить все это.       Кабинет Чарльза находился на верхнем уровне станции, в конце левого крыла. Алиссандр не любил обитель Диккенса. Она вызывала в нем неприятные ассоциации. Лиссу всегда казалось, что он находится в палате пациента клиники Святой Елизаветы. Стерильная чистота, белоснежные стены и минимум мебели в обстановке граничили с безумными образчиками разных времен, будь то мумия младенца, картина, изображающая миры Лавкрафта, которую написал сам писатель, покореженные обломки металла и еще бог весь что.       — Сразу к делу, господа, — заявил Диккенс, стоило им зайти в кабинет. — Судя по вашим лицам, вам что-то от меня нужно.       — И дамы, — нахмурившись, добавила Иви.       — И дамы, — легко согласился Диккенс. Он сидел на своем письменном столе и вертел в руках бронзовый наконечник стрелы.       — Потрошитель! — рубанул с плеча Йен. — Ты знаешь, как именно изменился ход истории?       — Конечно. Мы внимательно изучили временную линию. Удивительный поворот событий, не правда ли? Видимо Хронос очень сильно хотел сохранить личность Потрошителя в тайне, раз тот все равно оказался на свободе, — посмеиваясь, ответил Диккенс.       Беспечная улыбка на его губах разозлила Розена.       — Не вижу ничего веселого. Наше вмешательство сделало лишь хуже!       — Чем же? — лениво поинтересовался Чарльз, продолжая уделять больше внимания обломку металла в свой руках, чем разговору.       — Небывалая волна убийств прокатилась по трущобам Лондона. Борьба с проституцией приостановилась на несколько лет. Борьба за права женщин тоже. Стед так и не вернулся к этим вопросам. Думаешь, все это не сказалось на количестве крови, что пролилась по нашей вине? — Йен постарался ответить сдержанно, придержав Лисса за плечо.       — Какая разница? Это издержки нашей профессии. Глобально ничего не изменилось, все остальное мелочи, — отмахнулся Чарльз.       — Мелочи?! — Лисс задохнулся от возмущения, вспоминая все то, что увидел в трущобах Уайтчепела. — Человеческая жизнь не мелочь.       — Жалобы не принимаются, Розен, — пренебрежение в голосе Диккенса отозвалось вспышкой злости в Алиссандре, — вы подписали контракт с Центром и знали на что шли.       От ярости зрачок затопил ртутную радужку, и с потемневшим взглядом Розен порывисто шагнул к Диккенсу. Он схватил мужчину за лацканы пиджака, сдернул его со стола и с глухим стуком впечатал в ближайшую стену.       — Мы не подписывались на подобное. Одно дело бросить в поток времени песчинку, как это было у ацтеков. Другое дело бросить камень, которым стала личность Потрошителя! — еще не оправившийся от ран, Лисс чувствовал, как свежие шрамы натягивали кожу. — Мы выходим из проекта.       Диккенс в ответ хрипло засмеялся, сильно закашлявшись.       — Ты не сможешь. Последствия для вас троих будут слишком серьезны, и ты это знаешь.       — Отправь любую другую группу в день нашего появления, — тихо попросила Иви, пока Йен оттаскивал взбешенного Лисса. — Пусть они встретятся с нами и переговорят, мы не будем вмешиваться во время и тогда не будет дополнительных жертв.       — Нет, — отрезал Диккенс, бросая злобный взгляд на Розена. — Во-первых, время все равно может изменить свой ход, во-вторых, меня устраивает нынешний результат, — Чарльз вернулся к своему столу и вновь взял в руки наконечник стрелы. — Свободны.

***

      Он лежал на столе хирурга, когда его бабушка скончалась.       Лисса спасали от ран, нанесенных Потрошителем, пока бабушка Мейв тихо умирала в своей постели.       Получив известие о кончине бабушки и месте ее захоронения, Лисс тут же отправился к ней. Почтить память женщины, которая оставила в его памяти теплый след, было важным для Розена. После смерти матери из детства Алиссандра исчезли все яркие краски. Тогда он потерял не только маму, но и ласковую, добрую бабушку. Отец как основной опекун ограничил его контакты с Мейв, а после и вовсе увез из Англии в другую страну. Общение с бабушкой Лисс возобновил, только когда смог уйти из-под опеки отца.       Узнав, что Мейв похоронили на семейной части кладбища, рядом с могилой дочери, Аллисандр купил два букета цветов, которые точно понравились бы им обеим. Проходя вдоль могил, он не нервничал. Грусть наполняла все его существо, но эта грусть была легкой. Лисс знал какую сложную жизнь прожила Мейв и верил, что смерть стала для нее лишь облегчением.       Стоя у могилы бабушки и разглаживая заломы на пожелтевшей от времени фотокарточке, Лисс медленно погружался в воспоминания. Запах жженой карамели и попкорна щекотал ноздри, слышался скрип карусели, что мчалась по кругу, катая маленького человечка. Лисс ощущал под пальцами деревянные бока коня с облупившейся от времени багряной краской, шершавые и теплые. Он чувствовал на себе ласковые взгляды мамы и бабушки и старался держаться как настоящий наездник, уверенно и дерзко. Сегодня ему исполнилось пять лет.       — Знал, что ты придешь.       Запахи сладости осенней ярмарки сменились на смрад паленой плоти. Карусель на фотографии, которую Лисс рассеянно гладил кончиками пальцев, вдруг вспыхнула в его сознании и сгорела дотла, прекрасные воспоминания были разрушены грубым голосом отца. Розен положил букет белых тюльпанов и фотографию на могилу бабушки, прошептал несколько слов, прощаясь с ней, а после развернулся к отцу.       — Будь это твоя могила, не пришел бы.       Отец в ответ лишь криво усмехнулся, пристально разглядывая фигуру сына, которого не видел почти десять лет.