Петля

Его пальцы скользнули по шее Синченя, нащупывая шрам. Тот шрам — след от клинка Шуанхуа, который Синчень когда-то направил против себя. Сюэ Ян помнил каждый его край, каждую неровность. Он провёл по коже — раз, другой. Шрама не было. Он замер. Провёл ещё раз. Кожа была гладкой. Тёплой. Тёплой? — Что... Тело под ним шевельнулось. — Сосед, — произнёс знакомый, надтреснутый, очень уставший голос. — Ты меня разбудил. Сюэ Ян отдёрнул руки, будто обжёгся. Уставился на лицо Синченя — на белую повязку, на приоткрытые губы, на сонную складку на щеке. Живой. Сонный. Настоящий. — Ты... — он не мог подобрать слов. — Ты... почему ты в гробу? — Похолодало, — ответил Синчень, медленно садясь. — В гробу теплее. Дерево держит тепло. Я иногда сплю здесь, когда зябну. — В гробу, — повторил Сюэ Ян. — Ты спал. В гробу. Потому что тебе было холодно. — Да. А что... Синчень не договорил. Потому что Сюэ Ян начал смеяться. Это был страшный смех — надрывный, истеричный, на грани рыдания. Он смеялся и не мог остановиться, смеялся и хватался за грудь, смеялся и слёзы текли по его лицу, смеялся и раскачивался вперёд-назад, как безумец. — В гробу, — повторял он сквозь хохот. — В гробу. Ему было холодно. И он лёг в гроб. Восемь лет я клал его в гроб мёртвого, а он — живой — сам лёг в гроб, потому что ему было холодно... — Сосед, — Синчень протянул руку, коснулся его плеча. — Что с тобой? Что случилось? Сюэ Ян вцепился в его ладонь обеими руками. Прижал к своей щеке. Замер, чувствуя тепло, пульс, жизнь. — Ты настоящий? — спросил он шёпотом. — Скажи мне. Поклянись. Ты настоящий? — Я настоящий. — А если это — бред? Если я сейчас умираю где-то там, с дырой в боку, и это всё — просто последняя картинка перед смертью? То пусть это никогда не кончается. Слышишь? Пусть это длится вечно. Я не хочу просыпаться. Я не хочу обратно. — Ты не умираешь, — сказал Синчень. — Ты здесь. Я здесь. Это не бред. — Откуда ты знаешь? — Сюэ Ян вскинул на него глаза — безумные, воспалённые, полные отчаяния. — Откуда ты можешь знать? Ты даже не знаешь, кто я! Ты даже имени моего не спросил! — Я знаю, что ты живой, — ответил Синчень, и голос его был твёрже, чем обычно. — И я знаю, что я живой. Этого достаточно. В дверях показалась А-Цин. Взлохмаченная, перепуганная, с бамбуковой палкой в руке — явно готовилась обороняться. — Даочжан! Что тут происходит? Я слышала крик! Он на тебя напал? — Нет, — ответил Синчень. — Всё хорошо. — Ничего не хорошо! — А-Цин подскочила ближе. — Он вцепился в тебя! Отпусти его, слышишь! Она попыталась отодрать Сюэ Яна от даоса, но тот держал мёртвой хваткой — пальцы, вцепившиеся в белый рукав, казалось, не разжать даже силой. Сюэ Ян поднял глаза на девочку, увидел её перекошенное лицо — и вдруг захохотал снова. — А-Цин! — выдохнул он. — Маленькая А-Цин! Тоже живая! Тоже здесь! — Он сумасшедший, — констатировала А-Цин, отступая на шаг. — Даочжан, он сумасшедший. — Возможно, — согласился Синчень. — Но это не повод кричать. Сюэ Ян отпустил его. Резко, будто опомнившись. Вскочил на ноги, пошатнулся, рванулся к двери — и вывалился во двор. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Колотило. Знобило. Тошнило. Он упал на колени в мокрую траву, и его вырвало — скудно, желчью, потому что на ужин он почти ничего не съел. Спазмы сотрясали тело, рёбра горели, в голове стучало одно: «жив, жив, жив, жив». Синчень вышел следом. Остановился в двух шагах. — У тебя искажение ци, — сказал он тихо. — Твоя духовная энергия разбалансирована. Если ничего не сделать, ты можешь умереть. — Отлично, — прохрипел Сюэ Ян, вытирая рот рукавом. — Давно пора. — Не говори так. — А как мне говорить? Как? — он обернулся через плечо. — Ты не знаешь. Ты ничего не знаешь. Синчень приблизился. Медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю. Опустился на корточки рядом. — Дай мне руку. Я попробую выровнять твою ци. — Не трогай меня! Сюэ Ян рванулся в сторону, но Синчень уже положил ладонь на его плечо — и по телу разлилось тепло. Мягкое, ровное, успокаивающее. Сюэ Ян задрожал ещё сильнее. Он попытался вырваться, но Синчень держал крепче, чем можно было ожидать от слепого даоса. — Пусти, — прошептал Сюэ Ян. — Нет. — Я не хочу... я не могу... — Можешь. Дыши. Из дома выскочила А-Цин с ведром воды. Не спрашивая разрешения, она размахнулась — и окатила Сюэ Яна с головы до ног. Ледяная вода хлынула за шиворот, потекла по лицу, по груди. Сюэ Ян заорал. Но крик вышел уже другим — не безумным, а почти человеческим. Возмущённым. — Ты что творишь, мелочь?! — Охлаждаю! — огрызнулась А-Цин. — Ты был горячий и странный! Теперь мокрый и странный! Так лучше! Сюэ Ян хотел ответить, но вдруг осознал, что дрожит уже не от истерики, а от холода. И тошнота отступает. И голова проясняется. И перед глазами больше не стоит гроб — только звёздное небо, мокрая трава и сердитая девчонка с пустым ведром. Он рухнул обратно на колени. Потом опустился на пятки. Потом просто сел в траву, обхватив плечи мокрыми руками, и замолчал. Синчень сел рядом. Близко. Так близко, что Сюэ Ян чувствовал тепло его плеча. — Лучше? — спросил даос. — Мокро, — буркнул Сюэ Ян. — Это пройдёт. — Вода была ледяная. — Зато действенная. Сюэ Ян покосился на А-Цин. Та стояла с ведром, готовая в любой момент сбегать за новой порцией. — Ты специально самую холодную выбрала? — спросил он. — Да, — гордо ответила А-Цин. — Умница. Они замолчали. Ночь шумела ветром, где-то далеко ухала сова. Сюэ Ян дрожал — теперь уже просто от холода. Синчень, не говоря ни слова, накинул ему на плечи свою верхнюю накидку. Белую. Тёплую. Пахнущую травами. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросил Сюэ Ян, не поворачивая головы. — Ты замёрз. — Я не про накидку. Синчень помолчал. — Я не знаю, что с тобой случилось, — сказал он наконец. — Но я знаю, что ты напуган. И я не хочу, чтобы ты был напуган один. Сюэ Ян закрыл глаза. Выдохнул. А потом заговорил — медленно, тщательно подбирая слова, стараясь не сорваться снова. — Пообещай мне кое-что. — Что? — Что ты никогда... — он запнулся, но продолжил, — никогда не сделаешь с собой того, о чём я прошу тебя не делать. Не обратишь свой меч против себя. Никогда. Синчень замер. — Почему ты просишь об этом? — Потому что... — Сюэ Ян сглотнул. — Потому что если кто-то тебя обидит, ты скажешь мне. Мне. Своему... — он усмехнулся, — другу. Безымянному другу. Я покараю обидчиков. Всех. — А если обидчик — ты сам? Сюэ Ян резко выдохнул. — Тогда ты просто обнажи Шуанхуа. И я сам направлю лезвие. Просто пообещай. Просто скажи, что ты не сделаешь этого снова. Тишина. Долгая. Слишком долгая. Синчень сидел неподвижно, и лунный свет серебрил его белую повязку. Потом он вздохнул. Медленно, глубоко, будто принимая какую-то очень тяжёлую ношу. — Так вот как, — прошептал он. Сюэ Ян не услышал. Или не понял. Он уже клонился в сторону, и силы покидали его — вместе с истерикой, вместе с ночным холодом, вместе с отступающим страхом. — Я обещаю, — сказал Синчень. — Поклянись. — Клянусь. Сюэ Ян закрыл глаза. Голова сама опустилась на плечо даоса — тёплое, надёжное, живое. Он заснул. Прямо там, на пороге, в мокрой одежде, под звёздами. А-Цин постояла немного, потом ушла в дом и вернулась с одеялом. Укрыла обоих — даоса и его странного соседа. И тихо, чтобы не разбудить, села рядом. Синчень не двигался. Он сидел, вслушиваясь в ночь, в дыхание спящего, в далёкое уханье совы. И пальцы его медленно, рассеянно перебирали край белого рукава. «Так вот как», — прошептал он снова. Еле слышно. Одними губами. А-Цин, уже задремавшая у его ног, не услышала. Сюэ Ян, провалившийся в сон без сновидений, не услышал тоже. А о чём он думал — осталось между ним и звёздами.