Мы точно только друзья?

Я сильно ударился головой, когда падал. Сначала это был просто глухой толчок, а потом внутри черепа словно разорвалась тугая пружина — боль хлынула от затылка к вискам, разноцветными кругами закрывая глаза. Я не могу пошевелиться. Вообще никак. Даже пальцы на руках стали чужими, тяжелыми. Я лежу на чем-то холодном и твердом — кажется, это пол в ванной. Или уже нет? Клонит спать… Странно, почему так сильно хочется спать, если я только встал? Я закрываю глаза, чувствуствуя, как живот крутит сильнее и сильнее — не больно, а мерзко, тянуще, будто бы я голодаю уже какой день… Или съел что-то не то. Или отравился. Язык стал ватным, во рту привкус ржавчины и горечи. Последнее, что я осознанно почувствовал, — как я судорожно хватаюсь за живот, ногтями впиваясь в футболку, и открываю рот от желания тошноты. Воздух не вышел — застрял где-то в горле комом. Перед глазами все поплыло, кафельная плитка на стене пошла волнами, и я потерял сознание, даже не услышав, как затылок второй раз ударился об пол. А Краткий в это время так же продолжал спокойно стоять на кухне, даже не подозревая о том, что случилось в нескольких метрах от него. Он улыбнулся, с удовольствием разглядывая сковородку, где уже подрумянился готовый омлет — пышный, золотистый, с кусочками колбасы и сыром, который тянулся тонкими нитями. Краткий выключил плиту, аккуратно переложил еду на две тарелки, положил рядом вилки и свежие ломтики хлеба. Он пошел искать Ёшку, чтобы позвать его завтракать, все еще напевая под нос какую-то глупую мелодию. День начинался так обычно и хорошо, что даже не верилось. Открыв дверь в спальню, Краткий на мгновение замер: постель была смята, но Ёшки там не было. Он удивился, но без тревоги — мало ли, отошел в туалет или на балкон. Краткий пошел искать друга по всему дому: заглянул в кладовку, на лоджию, даже под стол в гостиной — туда Ёшка иногда забирался в плохом настроении. Тишина. Только вентиляция гудела где-то за стеной. Он прошел мимо прихожей, бросил взгляд на обувь — кроссовки на месте. Значит, никуда не уходил. И тогда Краткий направился к ванной комнате, уже чувствуя странный холодок под ложечкой. Дверь была прикрыта неплотно, из-за нее не доносилось ни звука. Краткий толкнул ее плечом и на секунду ослеп — свет горел в полную силу, белые лампы били по глазам. А потом он увидел: Ёшка лежит на полу, скорчившись на бок, лицом вниз, одна рука вытянута в сторону, вторая прижата к животу. Краткий замер на пороге, не в силах поверить. Он испугался так, как не боялся, кажется, никогда в жизни. Но первым его движением была не паника — он попытался скрыть шок, натянув на лицо нервную улыбку. Он даже засмеялся коротко, дергано, и подумал: «Да это розыгрыш. Ну да, валяется, прикалывается. Сейчас вскочит и заорет: «Попался!» Краткий сел рядом с Ё на пол, чувствуя, как кафель холодом пробивает через джинсы. Он наклонился и начал бить его по щеке — сначала легонько, потом ощутимее, шлепками, как будто пытается разбудить крепко спящего. — Ёшка. Ё, вставай. Кончай дурака валять, слышишь? Ноль реакции. Вообще ноль. Голова Ёшки безвольно мотнулась в сторону от удара, как тряпичная. Краткий испугался не на шутку, сердце ухнуло куда-то вниз, и он начал трясти друга за плечи, встряхивая его с такой силой, что зубы Ёшки клацнули. — Чтоб тебя черти по кругу пустили, ты чего?! Твою мать, Ёшка! Открой глаза! — голос Краткого сорвался на хрип, в нем смешались злость и отчаяние. Ему казалось, что если разозлиться, то друг испугается и проснется. Не помогло. Краткий посадил Ёшку, обхватив за спину, и привалил его к бортику ванны. Другой рукой он снова принялся хлопать по щеке — громко, мерно, почти механически. Щека покраснела, но веки даже не дрогнули. И в этот момент Ёшка вдруг закашлял — страшно, глухо, с каким-то мокрым булькающим звуком. А потом на руку Краткого горячими брызгами упала кровь. Темная, венозная, с мелкими сгустками. Она размазалась по пальцам, затекла между ними, и Краткий в ужасе отдернул руку, словно обжегся. Он выпустил Ёшку, и тот медленно завалился обратно на пол, ударившись плечом. Краткий просто смотрел на свою ладонь. Кровь была повсюду — на запястье, на обручальном кольце (которое он носил просто так), даже под ногтями. Нет, знаете, это был не просто испуг и не шок. Это был ахер от такого. Полный, безграничный, ледяной. Средь белого дня, в их общей ванной, в квартире, где пахло свежим омлетом и утренним кофе — обмороки! Кровь! А тот вообще дышит? Ёшка лежал неподвижно, и Краткому показалось, что комната вдруг стала вакуумно-тихой. Он трясущейся рукой приложил два пальца к шее Ёшки — к сонной артерии, как показывали в фильмах. Сначала ничего не чувствовалось. Потом — слабый, прерывистый пульс. Живой. Еще живой. Краткий выдохнул, но легче не стало — он понял, что не знает, что делать дальше. Он перевернул Ёшку на бок, как учат в инструкциях по первой помощи — в устойчивое положение, чтобы тот не захлебнулся. И вовремя: Ёшку снова выгнуло, и изо рта вылилась уже не просто слюна с кровью, а густая, темно-алая жижа, почти без пузырей. Краткий отшатнулся, но успел подхватить голову друга, чтобы та не упала обратно в лужу. Выглядело это так, будто тот совершил убийство. Или сам стал жертвой. На полу образовалась большая лужа крови — она растекалась по швам кафеля, собиралась в выемках и уже начала засыхать по краям. Краткий смотрел на это и вообще не понимал, что делать. Звонить в скорую? Бежать к соседям? Тащить Ёшку на руках к выходу? Он сидел на корточках, весь трясясь, и шепотом повторял: «Только не умирай. Только не сейчас. Слышишь, Ёшка, только не смей».