Между смехом и тишиной

Отличный выбор. С этими дополнениями третья глава обретает глубину, а внутренний конфликт Изольды становится по-настоящему осязаемым. Вся её натура — от капризной палочки до тайного дневника — теперь работает на сюжет. Вот финальный, расширенный и полностью готовый вариант третьей главы: Глава 3. Прошлое и настоящее С момента объявления о Тремудром Турнире прошла неделя, но Хогвартс продолжал жить этой единственной новостью. О Турнире говорили абсолютно везде: в шумном Большом зале за завтраком, в тесных каменных коридорах между уроками, на движущихся мраморных лестницах, в тишине библиотеки и даже в душных, пахнущих сырой землей теплицах профессора Стебль. Казалось, весь замок одновременно пытался вспомнить полузабытую историю древнего соревнования, придумать собственные, заведомо невыполнимые правила и решить, кто из старшекурсников окажется достаточно храбрым, чтобы бросить клочок пергамента со своим именем в синее пламя Кубка Огня. Изольда слушала весь этот восторженный гул вполуха. Она сидела в глубине библиотеки, привычно заняв обособленное место у высокого, стрельчатого окна, за стеклом которого темная, почти черная вода озера мягко покачивалась под резкими порывами осеннего ветра. В этом углу всегда было прохладно, что идеально помогало сосредоточиться. Перед девушкой полукругом лежали сразу три тяжелых, пахнущих старым пергаментом фолианта по Древним рунам, а рядом — длинный свиток, уже наполовину исписанный её аккуратным, убористым почерком. Она была полностью погружены в мир книг, где всё логично и подчинено строгим законам, в отличие от хаотичной реальности. — Ты опять торчишь здесь, Роул. Солнце на улице, между прочим, редкое явление для шотландской осени. Дафна Гринграсс бесцеремонно опустилась на соседний стул, с глухим стуком положив на дубовый стол свой учебник по нумерологии. — А где мне еще быть, Дафна? — Изольда даже не подняла головы, аккуратно выводя на полях пергамента сложный рунический символ защиты. — Не знаю... Может быть, на улице? Обсуждать Турнир со всеми? Ну, или просто жить, в конце концов? Изольда тихо, едва слышно усмехнулась, поправляя очки кончиком пальца: — Я начну жить сразу после того, как закончу это эссе по сравнительному анализу скандинавских рун. Профессор Бабблинг не прощает ошибок. — Ты ужасно скучная, — притворно вздохнула Дафна, подпирая подбородок ладонью и лениво наблюдая за движениями её пера. — Мне уже говорили это сегодня. Примерно трижды. Дафна помолчала, её взгляд стал чуть серьезнее, и она тихо добавила: — Нет. На самом деле ты не скучная, Изольда. Просто иногда у меня создается стойкое впечатление, что ты панически боишься отдыхать. Словно если ты остановишься хоть на минуту, случится что-то непоправимое. Изольда замерла. Кончик её пера на долю секунды оставил на пергаменте жирную чернильную кляксу. Она не ответила. Медленно, с преувеличенным вниманием она перевернула страницу тяжелой книги, делая вид, что полностью поглощена чтением. Слова Дафны попали слишком близко к цели. Остановка означала возвращение к мыслям о доме, о письме отца и о том будущем, которое ей уже предопределили. После обеда четверокурсников ожидал двойной урок Защиты от темных искусств — предмета, который Изольда тайно любила больше всего. Весь коридор перед кабинетом гудел и вибрировал от нетерпения. — Говорят, новый профессор абсолютно сумасшедший. Настоящий дикарь. — Он половину Азкабана заполнил! Ловил тёмных волшебников десятками. — Да ладно вам, шепчутся, что он вообще спит с открытым глазом. — Это не обычный глаз, придурок, это стеклянный артефакт! — Да какая разница? Главное, что от него разит опасностью за версту. Изольда остановилась чуть в стороне от общей массы студентов, прислонившись спиной к холодной, шершавой каменной стене. Она не любила толпу, не любила пустые, громкие разговоры и совершенно точно не собиралась участвовать в бурном обсуждении человека, которого никто из них еще даже не видел в деле. Рядом с ней бесшумно остановился Теодор Нотт. Он выглядел более собранным, чем остальные, но в его темных глазах тоже читалось напряжение. — Слышал, вчера вечером старосты на пересменке говорили, что Грюм лично попросил Дамблдора не менять ничего в его кабинете. И не убирать темные детекторы, — негромко произнес Теодор, косясь на закрытую дубовую дверь. — Почему? — Изольда повернула к нему голову. — Никто не знает. Возможно, паранойя. А возможно, у него есть причины не доверять даже стенам Хогвартса. В этот момент тяжелая дверь кабинета с пронзительным скрипом распахнулась. На пороге появился новый преподаватель. Высокий, грузный, сильно хромающий на одну ногу, которая оканчивалась резной деревянной лапой. Его лицо представляло собой мешанину из старых шрамов, кусок носа отсутствовал, но самым жутким был его левый глаз — ярко-голубой, волшебный, который двигался совершенно независимо от второго, вращаясь во все стороны и то и дело закатываясь внутрь черепа. Шум в коридоре мгновенно, словно по щелчку пальцев, стих. Студенты затаили дыхание. — Входите, — прорычал Грюм. Его голос напоминал треск сухих веток под тяжелыми сапогами. Ученики робко переглянулись. Даже Драко Малфой, обычно не упускавший возможности отпустить комментарий, впервые за день промолчал, поспешно проходя внутрь. Кабинет теперь выглядел совершенно иначе. На полках и столах появилось множество странных, пугающих предметов: потемневшие от времени шкатулки, опутанные цепями, старые клетки, искрящие детекторы лжи и стеклянные банки с неизвестным, плавающим в спирту содержимым. Изольда заняла место у окна в заднем ряду. На парте прямо перед ней устроилась гриффиндорская троица: Гарри, Рон и Гермиона. Рон то и дело боязливо оглядывался по сторонам. Профессор Грюм медленно, тяжело стуча деревянной ногой, прошелся между рядами. Его магический голубой глаз вращался, как сумасшедший, осматривая класс, стены и, казалось, заглядывая прямо под мантии студентов. Когда он проходил мимо парты Изольды, девушка невольно вздрогнула, почувствовав, как волоски на руках встали дыбом. На одно короткое, растянувшееся бесконечностью мгновение ей показалось, будто этот безумный волшебный глаз замер, сфокусировавшись именно на ней. Не на Малфое, чья семья была известна своим прошлым, не на Поттере с его знаменитым шрамом. На ней. Изольде Роул. Грюм ничего не сказал. Лишь тяжело вздохнул, обдав её запахом старой кожи и каких-то горьких трав, и прошел дальше к доске. Но липкое, неприятное ощущение чужого, слишком проницательного взгляда не исчезло до самого конца урока. Сам урок оказался шокирующим. Вместо скучного чтения учебников профессор заговорил о Тёмных искусствах. О настоящих. Не о тех, что описывались в приглаженных министерских брошюрах, а о тех, с которыми ему приходилось сталкиваться лицом к лицу на грязных улицах и в темных переулках. Когда Грюм достал из банки огромного паука и применил заклятие Империус, класс замер. Но когда он направил палочку на следующее насекомое и хрипло произнес: «Круцио», Изольда почувствовала, как внутри неё всё заледенело. Паук начал судорожно сжиматься, кататься по столу и дергаться в беззвучной агонии. Класс затаил дыхание от ужаса. Гермиона Грейнджер зажмурилась. Изольда же смотрела не мигая. В её ушах внезапно зашумело, а перед глазами вспыхнули обрывки воспоминаний из раннего детства: закрытые двери отцовского кабинета в поместье Роулов, приглушенные крики наказанных домовиков и сухие, безжалостные разговоры взрослых о том, что «сила требует абсолютного подчинения». Её пальцы так сильно сжали собственную палочку, что побелели костяшки. В этот момент ладонь Изольды обожгло неестественным, загробным холодом, исходящим от древесины клёна. Сердцевина из волоса фестрала — существа, видящего смерть, — чутко среагировала на проявление чистой боли и скрытой тьмы в кабинете. Палочка словно требовала либо защитить несчастное существо, либо немедленно покинуть это место. Изольде стоило огромных усилий не выпустить оружие из дрожащих пальцев. После окончания урока ученики выходили из кабинета в абсолютном, оглушительном молчании. Даже Рон Уизли выглядел необычно серьезным и бледным, не пытаясь шутить. Изольда намеренно собирала вещи медленнее всех, чтобы выйти последней и не сталкиваться ни с кем в дверях. Она уже закинула сумку на плечо и сделала шаг к выходу, когда у самой двери раздался хриплый, окликнувший её голос Грюма: — Мисс Роул. Задержитесь на секунду. Она остановилась, чувствуя, как сердце пропустило удар. Медленно повернулась. — Да, профессор? Грюм внимательно, не мигая, посмотрел на нее своим здоровым, человеческим глазом. Волшебный голубой в это время жил собственной жизнью, будучи направлен куда-то сквозь потолок. — Вы хорошо знаете историю магии, мисс Роул. Намного лучше ваших однокурсников. И вы не отводили глаз, когда я показывал заклятия, — Грюм оперся обеими руками о свой массивный стол. — Я просто стараюсь быть внимательной на ваших уроках, сэр. Защита от темных искусств — важный предмет. — Важный, — Грюм сделал короткую, тяжелую паузу, и его изуродованное шрамами лицо дернулось в подобии гримасы. — Это полезно — знать врага в лицо. Но еще полезнее... помнить одну вещь. Никогда не позволяйте чужому прошлому, мисс Роул, определять ваше собственное. Кровь — это еще не приговор. Изольда буквально замерла, не в силах вздохнуть. Земля ушла у неё из-под ног. В голове вихрем пронеслась мысль: Он знает. Он знает всё о моей семье. О моём отце. Он видит во мне потенциальную Пожирательницу смерти. Она открыла рот, но не успела ничего ответить — ни защититься, ни подтвердить его слова. Грюм уже резко отвернулся, потеряв к ней всякий интерес, и начал с грохотом переставлять тяжелые стеклянные банки на своем столе. Девушка на неслушающихся ногах медленно вышла из кабинета, прижимая сумку к груди, словно щит. В её душе поселилось странное, пугающее и одновременно будоражащее чувство. Он ведь не мог заглянуть в её мысли? Или этот безумный мракоборец действительно видит людей насквозь? Вечером Хогвартс снова наполнился своим привычным, беззаботным шумом, который теперь казался Изольде чем-то бесконечно далеким. Полтергейст Пивз с визгом носился где-то в центральных коридорах, швыряясь в первокурсников спелыми яблоками и распевая собственную нелепую, оскорбительную песню. Изольда остановилась у большого, глубокого окна на одной из промежуточных лестничных площадок. За стеклом медленно, густыми синими красками сгущались сумерки, стирая границы между небом и землей. Два противоположных полюса — утреннее письмо отца и пугающие слова Грюма — растягивали её жизнь в разные стороны. Изольда судорожно вздохнула, достала из кармана мантии маленький, перетянутый тонким кожаным ремешком дневник и, прижав его к холодному подоконнику, сделала короткую, рваную запись: «Грюм знает. Или догадывается. Он сказал, что кровь — не приговор. Но как не позволить прошлому управлять мной, если это прошлое каждую неделю присылает мне письма в темно-зеленых конвертах?» На секунду закрыв глаза, она спрятала блокнот обратно в потайной карман и прислонилась лбом к стеклу. Она была так глубоко погружена в свои мысли, что совершенно не заметила, как по этой же лестнице, возвращаясь откуда-то сверху, спускались двое рыжих гриффиндорцев. Близнецы бурно обсуждали план захвата школьного рынка, пока их шаги эхом отдавались от каменных ступеней. — Я тебе точно говорю, Джордж, если этот Турнир и правда принесет в школу столько иностранных гостей, продажи наших «Всевозможных волшебных вредилок» вырастут минимум вдвое. Французы и болгары с руками оторвут наши канареечные помадки! — Отличный план, Фредди. При условии, что навозные бомбы не взорвутся у нас в карманах до того, как мы до них доберемся. Фред, шедший чуть впереди, внезапно замолчал и притормозил на ступеньках, заметив Изольду. Его карие глаза мгновенно сузились, но привычная веселая улыбка так и не появилась на губах. На площадке лестницы, залитой последними, багрово-золотыми лучами заката, слизеринка выглядела совсем не так, как во время их утренней пикировки. Её мантия казалась почти черной в полумраке, а медно-рыжие волосы вспыхивали настоящим золотом в лучах уходящего солнца. Но Фреда зацепило другое. Он заметил, что она до сих пор держит в пальцах ту самую простую чернильную палочку, которой утром небрежно заколола волосы, а её круглые очки слегка запотели от близкого дыхания у холодного оконного стекла. В её позе, в том, как поникли плечи, сквозила такая глубокая, взрослая тоска, которая совершенно не вязалась с атмосферой праздничного Хогвартса. В её идеальной слизеринской броне явно появилась трещина. — Опять она... — тихо, почти про себя пробормотал Фред, замедляя ход. — Кто? — Джордж проследил за его взглядом, щурясь в полумраке лестничного пролета. Но Изольда, словно почувствовав чужой взгляд, резко отпрянула от окна, поправила сумку и быстрым, стремительным шагом скрылась за поворотом коридора, ведущего вниз, в подземелья. Она даже не посмотрела в их сторону. — Да кто там? — повторил Джордж, поворачиваясь к брату. — Тебе что, Роул уже мерещится на каждом углу? Фред хмыкнул, медленно перебирая пальцами ремешок своей сумки. На его лице не было обычной широкой ухмылки — взгляд оставался задумчивым и непривычно серьезным. — Возможно, Джорджи. Возможно, мерещится. Но почему-то мне кажется... что её слизеринская маска не такая уж прочная, как ей хочется казаться. И нам обязательно нужно узнать, что её так сильно гложет.