Горечавка

Мглистые горы… Бильбо мог сказать, что, что-то в них было. Совершенно особенное, необъятное и неописуемое, которое даже в мыслях нельзя охватить. Только, вот незадача, он понятия не имел, что с этими горами не так. Горная цепь вырывалась из-под земли, опираясь на неё каменными корнями, и цеплялась за небо острыми, заснеженными пиками. Нависала над всем миром, неприступной твердыней, и даже Одинокая гора, казалась рядом с ней не такой уж великой. В той горе, может, и остались его гномы, однако в глубинах Мглистых гор скрывалось что-то не менее ценное. В этих угрюмых скалах таилась какая-то сила. Только вот Бильбо никак не мог понять её природы. А Тауриэль, меж прочим, будто бы и не замечала. Горы нависали над ней, маленькой пташкой, грозно и гордо, а она готовилась взмахнуть крыльями и оставить их далеко внизу, неприметной серой полоской. Эльфийка придержала коня, похлопывая по крутой, лоснящейся шее. Вороной, кося глаза, был готов сорваться с места и строптиво броситься вверх, сквозь снега и острые камни. — Cirith Forn en Andrath, Высокий перевал, — объявила она, сверившись с картой. Бильбо прянул ухом, не отворачиваясь от горного склона. Один раз он уже преодолел эти горы, значит сможет и снова. — А это, должно быть, наш тракт. По крайней мере был когда-то. Дорога угадывалась под осыпавшейся каменной крошкой и слоем сползшего с скалистых вершин снега. Она шла, чуть забирая вверх, тянулась вдоль склона, поворачивала в другую сторону и снова тянулась бесконечно долго, пока не выходила на узкое плато, которое в свою очередь должно было вывести их к ущелью. — Когда-то, — вздыхала Тауриэль, пропуская вперёд хоббита с козой, которая с неожиданной для травоядного гордостью и высокомерием заняла роль их проводника и без тени смущения вела пару вдоль отвесных стен и глубоких ущелий. — Когда-то очень давно, чтобы перебраться на другую сторону гор, эльфы шли к вратам Мории и проходили под горами по гномьим залам со всем удобством и почестью. Жаль эти времена давно прошли, говорят, Мория в своей красе была всё равно что золотые леса Лотлориэна..! — А что случилось? — спросил Бильбо, приглядываясь к камню так, будто тот мог поведать ему об ушедших эпохах. — Я не знаю. Эльфы с тех пор не интересовались гномами, больше, чем это было необходимо. А гномы стали держать тайны от эльфов. — Тауриэль с необъяснимой тоской смотрела на высокие, непреступные горы, такие чуждые для неё и вместе с тем необъяснимо родные. — Когда-то мы были добрыми друзьями… «Когда-то» — задумался хоббит — «Когда-то очень давно» Когда не было ни тьмы, ни злобы, когда мир был совсем молодой и полон чудес — тогда случались эти дивные сказки. Сейчас же, в вечерних сумерках, больше задумываешься над тем, как бы не расшибиться на лихих поворотах судьбы, и для мечтаний совсем не осталось времени. Мир за границами Шира был сложным и злобным, очень болезненным, страшным и горьким, таким горьким, каким его хоббиты не могли себе даже представить. И от этой горечи сводило дыхание, всаживая в сердце железные крючья. Бильбо никогда не мог подумать, что будет переживать всё это. Он был простым хоббитом — ребёнком зелёных, счастливых земель, звонких ручьёв и пологих, пушистых холмов. Хоббиты рождались в своём чудесном, благодатном краю и в нём же умирали, возвращаясь в родную землю. Не знали настоящего мира. Тауриэль играла со своим щенком, сидя у костра. Рядом паслись на крохотном горном пастбище, клочками поросшем грубой, острой травой, скакуны. Чёрный конь осторожно ходил за гномской козой, и настороженно вглядывался в темноту выразительными глазами. Плясал на каменных углях огонёк, поднимаясь к звёздному небу. — Ты опечален, — тихо сказала эльфийка, в шутку зажимая волчонку пасть тонкой ладонью. — В чём дело? — Я просто маленький хоббит. Нам свойственно тревожиться время от времени, не беспокойся. — А я просто большая эльфийка. Нам свойственно интересоваться почему люди вокруг нас так печальны, что даже забыли отужинать. Бильбо раздражённо прянул ухом — он не забыл про ужин! Он хоббит, он попросту не может забывать о таких вещах, как приём пищи — просто ему сейчас не хотелось ничего есть. Сидя в маленьком лагере, втиснутом меж двух серых глыб, под небом, бескрайним и диком, о таких вещах как еда не хотелось думать. Хотелось остаться с этими камнями и позволить снегу укрыть себя покрывалом, услышать, о чём говорят во сне древние горы. Утром, седлая зверьё, и стряхивая с спальных мешков колкий иней, они, не сговариваясь, забрались на один из камней, чтобы посмотреть, как солнце восходит над миром. Первые золотые лучи перевалились за линию горизонта и упали на холодный хребет Мглистых гор. Где-то в долине, радуясь солнцу, заклекотал орёл, раскинув длинные крылья. Это был самый обычный орёл, из тех, что каждый год рождались в тощих, неустойчивых гнёздах на узких уступах, что ловили мышей и били меньших птиц, и что каждый день ловили перьями ветер, поднимаясь на небесный склон. Хищная птица звонким криком приветствовала золотое светило. Бильбо поднялся с холодных камней, пора было продолжать путь.

***

Сожжённый Дейл, с разбитыми стенами, оплавленный и разрушенный был отвратительным местом, одним из худших, что только можно увидеть в жизни. Сломанные временем балки, остатки обгоревших телег, сложившиеся под собственным весом деревянные домики осколками костей выступали из-под снега. Треснувший от драконьего пламени камень, сочащийся льдом, золотые ручьи, скопившиеся лужицей, под колокольней. Остатки людской чести и доблести, погребённые под слоем пепла. Торин боялся наступить на чьи-нибудь кости. Люди, помниться, в тот день даже не успели сбежать и пылающие городские стены, стали для них котлованом. Попрятались по погребам, а к ночи, когда камни остыли достаточно, чтобы не обжигать ступни, вылезли из-под обуглившихся домов. Большая часть из них, конечно, осталась в тех самых подвалах, задохнувшись от дыма или изжарившись от близости драконьего пламени. Выжившие ушли к озеру и прибрежным деревням, пустили там корни, воспитали детей. Люди это хорошо умели — выживать, черпая силы от собственной злобы, и жить наперекор всему. Иногда Торину казалось, что человеческое племя останется последним: уйдут за море эльфы, гномы вернутся к камню и хоббиты вконец затеряются среди высоких холмов, а люди останутся в пустом мире противостоять тьме и собственной глупости. Люди были очень глупы. — Мы закопали тела, — сказал ему Бард, смотря как падает на улицы снег. Ратуша, та самая старая ратуша, в которой Торин сидел, когда был совсем маленьким, и смотрел как сменяют друг друга человеческие короли, осталась в своей сути такой же. Время коснулось её, но не разрушило, огонь опалил, но не сжёг дотла. Причудливая мозаика тянулась по стенам, рассказывая события минувших эпох, витражные стёкла бросали на пол разноцветные блики. Человек стоял на том самом месте, на котором человеческому королю однажды возложили на голову корону. Гномы сделали ту корону в знак их дружбы ещё столетия назад. Это был толстый обруч из красного золота, оплетённый серебряной терновой лозой. Зубья, словно мечи, вырывались из колючей поросли, и на конце каждого горел маленькой искрой рубин. Само королевство было заключено в этой короне — колючее, гордое, стойкое, способное взрыть корнями твёрдый камень и прорасти на нём, распустившись алым цветком. Сейчас Дейл был жалким зрелищем, люди — ещё жальче. Воплощение драконьего гнёта, годов полных огня и горя, безжалостной, дикой злобы золотого змея. И всё же город стоял, утопая в пепле и снеге. И люди стояли, замученные и избитые, не меньше его самого. Наследники великого королевства. — А как вы, гномы, хороните мёртвых? — спросил Бард, стоя там, где его дед дал клятву служить своему народу. — Мы возвращаем их камню. — Торин вдруг осознал, что не знает как погиб Гирион. Выжил ли человек в тот день или сгорел в пламени? Он ли сбил чешую под крылом дракона? С людьми сложно общаться и к людям больно привязываться, потому гном не терпел их общества дольше, чем это было необходимо. Люди умирают, а потом возвращаются через поколение или два, и смотрят на тебя знакомыми глазами из незнакомых лиц. — К камню… Конечно, куда же ещё вам возвращаться? — повторил Бард, сокрушённо покачав головой. — Зачем ты пришёл сюда, Торин Дубощит? Я совру, если скажу, что рад этой встрече. Ты принёс нам одно только горе. — Я должен исправить свои ошибки. — Хорошо, гном, исправляй. — мужчина усмехнулся, но в приподнятых уголках губ вместо улыбки угадывался волчий оскал. Глаза старого друга смотрели на него холодно и злобно, как дикий зверь смотрит на железный капкан. Он ходит вокруг, вздыбив шерсть, чует охотника и свирепеет, по-холодному, по-звериному свирепеет той яростью, что гонит вперёд до тех пор, пока кровь не прольётся на снег. — Только мёртвых уже не вернуть. — Не смей говорить так, будто лишь твой народ потерял всё в драконьем огне, — угрожающе прорычал Торин, делая шаг навстречу. — Плевать мне на змея, он нашёл свою смерть над водами Озера! — прогрохотал Бард, бешено сверкая глазами. — Ты, наверное, думаешь, что я благородный и честный герой, раз нашёл в себе силы убить эту тварь, что только такие герои и могут побеждать великое зло, — мужчина остановился напротив гнома, возвышаясь над ним и тяжело дыша от гнева. Они оба, наверное, могли совершить какую-то глупость, если бы она не стоила им будущего. Люди не могли пережить эту зиму без гномов, а гномы без людей. Торин пришёл сюда, чётко понимая это, и Бард, на самом деле, тоже понимал. Они либо погибнут, либо объединят свои силы, возродив из пепла древний союз. — Единственное о чём я думал, когда наложил чёрную стрелу на тетиву лука, — сказал Бард, через силу. — Это о том, чтобы мои дети остались целы. — Тобой движет любовь, — Торин усмехнулся отчасти горько и отчасти довольно. С этим можно было работать с честью, однако с той же честью с этим можно было и воевать. Достойные личности всегда бросались ему в глаза слишком поздно, прячась под масками серых крыс или маленьких мышек. Вот поэтому он настаивал на том, чтобы подобными делами занимался исключительно Балин. — Людьми всегда она движет. Только она. Вспомни об этом, когда решишь предать нас в следующий раз. — чудовище, убившее дракона, спрятало клыки. Бард осмотрел пустой зал, любуясь изящной лепниной, свидетельством бывшего величия, прошёл до окна, остановился и выглянул во внутренний двор, сквозь витражные рамки. — Хочешь подписать какую-нибудь торжественную бумагу, гном? — Ненавижу бумаги. — Отлично, я тоже их ненавижу. А теперь сделаем вид, что, между нами, не осталось никаких обид, и будем вместе искать способ выжить. — Вижу ты уже узнал основной принцип политических отношений. — Я всю свою жизнь имею дело с истериками Трандуила. Поверь, я успел выучить эти правила на собственной шкуре.

***

Чтобы пересечь Мглистые горы требовалось время, сила и недюжинная гибкость ума. Чтобы найти проход через обвалившийся участок дороги, чтобы пройти по узкой, зыбкой тропе, пригибаясь под силой свистящего ветра, чтобы не попасться в силки, живших в горах гоблинов, и найти безопасное место для ночлега. Две недели горные склоны проверяли их на прочность, ужасно долгие недели, в которой был и холод, и голод, и беспроглядная мгла зимних ночей. Страшно было вставать по утру и видеть на тропе следы гоблинской стаи, прошедшей вплотную к ним. Бильбо смотрел вниз, на распростёршийся перед горным хребтом Эриадор, родной, любимый Эриадор, доброй дланью валар лишённый бед и мучений. В этом чудесном краю не знали голода и не видели войн, в нём кипела жизнь и в ночи, видны были огни многочисленных деревень, лежащих неподалёку от Великого тракта. Тауриэль не сдержала тихого возгласа и улыбнулась новой, незнакомой земле. — Вот там, за той рекой, — Бильбо указал на тонкую змейку, мелькавшую среди молодых, раскидистых рощиц. — Два дня конным, и ты будешь в Шире. А оттуда уже мало кто возвращается. — Ты говорил, что это добрая земля. — насторожилась Тауриэль, вглядываясь в серебряный блеск бегущей реки. — Верно. Настолько добрая, что ты не захочешь её покидать — И что же там такого прекрасного, в этой маленькой стране, полной маленьких хоббитов? Бильбо сдержал разочарованный вздох. Тауриэль время от времени всё-таки возвращалась к своим шуткам, сколько бы он не сверлил её взглядом. По всей видимости ни одна громадина не могла отказаться от шанса подразнить хоббита, словно он был ребёнком. — Шир славится своим летом, но и зима здесь весьма недурна. Тебе понравятся наши ярмарки и зимние забавы. — Вы роете в сугробах маленькие норки? — Если ты продолжишь вести себя таким образом, мне придётся оставить тебя в Бри. — Ты просто зануда, — заскулила эльфийка, и, проснувшийся от их разговора щенок, неумело завыл. Сколль, вскинув мордочку и набрав в лёгкие воздух, запищал неокрепшим, визгливым голоском и замахал тощим хвостиком. — Вот видишь? Он согласен, что ты зануда. Бильбо покачал головой. И кому из них было несколько сотен лет, кто из них был воплощением мудрости и торжества звёздного света? Спрашивается, как эльфы, со всей своей возвышенностью, могли опускаться до подобных, детских ребячеств? О, Йаванна, и почему он не сбежал от неё ещё в первую ночь, пока была такая возможность? Бильбо мягко тронул поводья, и коза, флегматично оглянувшись на всадника, начала спуск вниз. Тропа, ненадёжная и зыбкая, узкая настолько, что по ней нельзя было идти вдвоём, постепенно расширялась, углубляясь в горный склон. Идти по ней стало настолько спокойно, что Бильбо даже задумался о том, как так вышло, что люди забросили этот маршрут. Гномы, наверное, о нём ещё помнили, может быть, даже шли этой дорогой к Одинокой горе. Хоббит вглядывался в неё, считал дорожные столбы, но так и не вспомнил, как проходил здесь. Он знал, что Мглистые горы ему знакомы, причём знакомство было восторженно-радостным, раз уж их угрюмые склоны не вызывали уныния. Кажется, именно в этих горах его гномы попали в ловушку к гоблинам, а он сам… А что он сделал? Память была пуста. Ни картинки, ни запаха, ни слова — ничего. Если бы сейчас кто-то спросил его, что он чувствует, Бильбо сказал бы, что от него оторвали кусок. Очень важный, очень ценный кусок, которым он дорожил больше всего, который оставил после себя неприятную, чёрную рану. Эта рана не болит, отнюдь. Но лучше бы болела — тогда он не смог бы сделать вид, что всё в порядке и продолжит жить обычной жизнью. Бильбо чувствовал, будто ему закрыли глаза и связали руки. Он ничего не видел и ничего не мог сделать. Тауриэль тихонько напевала, скрашивая путь. Серебряный эльфийский голос резал воздух и откликался в многочисленных ветрах, отражался от каменных стен. Она пела на синдарине, мелодичном как птичий язык, потом пела на квенья, древнем и величественном, затем, когда кончились знакомые мелодии, завела тоскливую, человеческую песнь на вестроне. Всё же, пожалуй, каждый эльф в душе был певчей птицей, даже самый грозный, самый дикий эльф. Бильбо вздохнул, прислушиваясь к мелодичным словам. Стало полегче. Тауриэль замолчала, вгляделась в кромку молодого леса, укрытого снегом, придержала вороного коня. Совсем чуть-чуть оставалось, всего два дня и он вернётся домой, в свою родную, уютную нору под холмом, а она сможет продолжить свой путь. Столько неизведанных дорог ждёт её, столько путей, по которым она никогда не ходила. А потом, быть может, она вернётся: как кошка прокрадётся к крыльцу, сядет рядом, встречая рассвет, и будет ждать пока у мира не закончится время. А потом также тихонько уйдёт, быть может за море, быть может, в эти угрюмые, холодные горы — там уж как повезёт.