born to hate

Утро двадцать второго февраля встретило город привычным зимним холодом. За окном еще не до конца рассвело: небо было бледно-серым, а тусклый свет медленно растекался по заснеженным улицам. На стеклах расцвели морозные узоры, а за их тонкой ледяной паутиной виднелись укрытые снегом дворы, совсем чужие. Февраль подходил к концу, но весна в Иркутске все еще казалась чем-то далеким и почти нереальным. Зима не собиралась отступать. Она чувствовалась во всем: в морозном воздухе, в ледяных подоконниках, в скрипе снега и в желании остаться под одеялом еще хотя бы на несколько минут. В желании забыться навсегда. — Никит, поднимайся, опоздаешь в колледж, я на работу ушла, поешь, обязательно. - Сквозь сон Никита услышал тихий скрип двери и шаги уходящей матери. Он не ответил. Только сильнее натянул одеяло, будто тонкая ткань могла защитить его от необходимости снова проживать этот день. Лежа еще пару минут, Никита все таки садится на край кровати, вспоминая свои сны, постоянно запутанные и тревожные, вспоминая что обещал Артему куда-то там пойти с утра пораньше. Туда, куда бы больше всего не хотел идти. Даже дома ему было плохо. Холод словно пробрался глубже, осел где-то под ребрами и не исчезал. Он обхватил себя руками, пытаясь согреться, но пальцы все равно оставались холодными. И не ясно, откуда брался этот холод, от промерзшей квартиры, или от чего-то внутри него самого. Лыткин отчаянно проходит на кухню, мама заботливо пожарила ему яичницу, сделала кофе. Думает, надо ли ему поесть, и вспоминает, когда вообще он ел в последний раз. По-моему, вчера, на завтрак. Холодный чай с привкусом хлорки и два бутерброда. Этого хватало. Он сидел над тарелкой, но еда казалась безвкусной и тяжелой, словно камень. Каждый кусок будто застревал где-то на полпути, и он оставлял вилку, так и не заставив себя есть. Никита и без всего этого тощий, и останется таким, пока не наебнется в голодный обморок. *** Глаза закрываются, Лыткин подпер голову рукой и едва заметно зевнул, стараясь не привлекать внимания. В аудитории было душно и слишком тепло, из-за чего, усталость накатывала сильнее. Он думает о Ануфриеве, как он там, наверное узнал много чего нового, ему легко дается, ему всегда легко. А думает ли Артем сейчас о Никите? Хотя, возможно среди людей он и не помнит. Никита бы тоже о себе не помнил. И не знал. В конце концов, о себе вообще думать было тяжело — слишком много сомнений и слишком мало причин считать себя кем-то особенным. Порой он смотрел на себя с раздражением. Жалкий. Слишком зависимый от чужого отношения, слишком жадный до любви и внимания. Хотя, Никита говорил, что ненавидит людей, их привычки, фальшивую вежливость и способность причинять боль. Может Никита просто рожден ненавидеть. Вряд-ли Артем будет любить такого, как Никита. Никита не любит себя. Он мог часами перечислять все хорошее в Артеме, но когда дело касалось его самого, в голове оставалось лишь одно: он недостаточный. Недостаточно хороший, чтобы им гордились. Лыткин верно ждет конец предпоследней пары, водит гелевой черной ручкой по клетчатой бумаге. Пишет всякий бред, какие то стихи, или вовсе свои мысли, лишь бы заглушить этот шум в голове. Раздраженно зачеркивает, когда не знает и не понимает, что нужно писать. Хочет наконец-то записать новый трек для своей стены Вконтакте, ни мелодии, ни структуры, ни уверенности. Только раздражающая тишина. Не знает кто он такой, не знает о чем писать, не знает чего он хочет и не хочет этого знать. Никита откинулся на спинку стула и на секунду просто замер, глядя в испорченный лист. Мысли путались, музыка не складывалась, и от этого становилось только хуже. Он резко захлопнул тетрадь. Пара кончилась. В коридоре было шумно — кто-то смеялся, кто-то обсуждал пару, но все это проходило мимо него. Никита шел быстро, почти автоматически, пока не оказался ближе к туалету. Там всегда пахло сыростью и хлоркой, моющими средствами, обрисованные стены которые пытались отмыть уборщицы. И криками, когда-то Никита пытался спастись прямо здесь. Ему тревожно, вдруг до смерти забьют. Безжалостно. А возможно и к лучшему, на одного нытика станет меньше. Никто и не заметит, а мама поплачет пару месяцев и забудет. И Артем, тоже. Никита достает с кармана одну сигарету, которую Артем днем ранее дал другу, чтоб тот закурил по дороге домой, занял себя чем-то, но благополучно забыл. В ушах Никиты долбит какой-то тяжелый рок, отдавая каждый ритм в его, пока живое, но измученное сердце. Музыка его всегда отвлекала от чего-то навязывающего в голове, потому всегда был в наушниках. Да и просторонний шум не хотел слушать. Глаза слезятся от дыма, Никита закуривает, делает легкие, и маленькие затяжки, чтоб не задохнуться прямо в туалете. Никита всегда старался курить, и не кашлять, что бы казаться для Артема, хоть чуть-чуть подходящим. Лыткин проваливается куда-то в свои мысли, сам того не замечая, но быстро возвращается в себя, чувствуя как его резко толкают прямо в плечо, что тот роняет сигарету прямо на свои джинсы, оставляя проженный след. Никита злится, оборачиваясь назад, готов убить того, кто стоял взади. Там стояло трое его одногруппников. Тех самых, которых он и боялся. Всегда. «Сука. Сука. Сука.» Никита перемещает взгляд в пол, не желая видеть их лица. Они явно расплываются в мерзкой улыбке, предвкушая будущий стеб над своим одногруппником. Он ничего не смог им сделать. Драться не умел, отвечать тоже. Потому и терпел. Походу, щас придется молится всем богам этого мира, и плевать, Никита готов отбросить свой атеизм. — Здорова, Никитос, быстро тебя карма наказала за то что не делишься с друзьями сигаретами. - Произносит один из парней, смеясь с остальными. А у Никиты все внутри сгорает от злости, он не показывает это, но нервно сглатывает, кусает губы, почти до крови и невольно стряхивает пепел с испорченных джинс. Страшно. Надо что то делать, может уйти или ответить что то банальное. — Нету у меня, последняя осталась. - Ну кажется, должны же отстать, по их понятиям, не отбирают последнее. Но сигареты им не нужны. Им нужна точка прикола. И щас эта точка прикола стоит перед ними, и дрожит, как последняя сучка. — Ну да, у такого-то как ты, и забирать жалко. Че ты, дружок, в шараге не появляешься? Нам с кого бабки трясти? - Никита чувствует напряжение напротив, к нему подходят почти вплотную, его вновь загнали в угол, как бездомного щенка. — Да пошел ты нахуй. Сдохни, ебаная тварь. - Лыткин сжимает кулаки, оставляя на ладонях крошечные следы от ногтей, сам не ожидал от себя подобного. Он помнит слова Артема, что надо доучится этот год, и все кончится. Помнит, что либо ты, либо тебя. И он резко отталкивает парня напротив и стремительным шагом, почти на автомате уходит к выходу. Но не успевает. Кто-то взади, тянет его за капюшон кофты, и лицо Никиты с силой встретилось с холодным кафелем. Перед глазами вспыхнула белая вспышка, в носу тут же разлилась резкая, обжигающая боль, а во рту появился металлический привкус крови. Удар оказался настолько сильным, что на несколько секунд он перестал понимать, что происходит. Скулу будто пронзило раскаленной иглой, глаза заслезились сами собой, а в ушах зазвенело. — Ты че, щенок ебаный, совсем страх потерял? - Одногруппник садится напротив Никиты, тот пытается очухаться хоть на секунду, разглядеть, сказать или молча надеяться, что кто то зайдет сюда и они разбегутся. Но нет. Как на зло. Удача Никиты вновь обходит его стороной. Он едва успел поднять голову после удара об кафель, лицо все еще горело от боли, перед глазами плыло, а в ушах стоял глухой звон. Холодный пол под ладонями казался единственным, что удерживало его в реальности. Новый удар настиг раньше, чем он успел сориентироваться. Кулак врезался в щеку, резко дернув голову в сторону. Теплая кровь попала в рот, оставляя после себя неприятный привкус, от которого сводило челюсть и подступали резкие приступы тошноты, а по разбитой коже будто прошлась волна огня. Он зажмурился, пытаясь вдохнуть, но мысли путались, а боль накатывала одна за другой, не давая опомниться.На несколько секунд мир сузился до тяжелого шума в голове, холодного кафеля под коленями и пульсирующей боли, отдающей в скулу и челюсть. Крик застрял где-то в горле. Он только судорожно вдохнул, пытаясь справиться с нахлынувшей болью.

***

Он очнулся не сразу. Где-то вдали доносились приглушенные звуки, но рядом никого уже не было. Попытавшись подняться, он едва-ли удержался на ногах. Желудок скрутило, к горлу подкатила тошнота, а голова раскалывалась так, будто ее продолжали бить изнутри. Все вокруг качалось и расплывалось, заставляя снова и снова хвататься за стену. Он тяжело опустился на закрытую крышку унитаза, пытаясь выровнять дыхание. Каждый вдох давался с трудом, а в голове все еще неприятно шумело. Никита несколько раз шмыгнул носом, машинально провел рукой под ним и замер. На пальцах остались темные следы крови. Лыткин растерянно посмотрел вниз. Кровь уже успела впитаться в ткань кофты, оставив на ней неровные пятна. Где-то совсем рядом капнуло на кафель. Его замутило сильнее. Он прижал ладонь к носу, стараясь дышать глубже и не обращать внимания на дрожь в руках. Сердце все ещё колотилось где-то в горле, мысли вновь путались, не давая сосредоточиться ни на чем, кроме тупой боли и красных следов на собственной одежде. Никита не сразу понял, что снова провалился в забытье. Открыв глаза, несколько секунд просто сидел, пытаясь вспомнить, где находится. Голова была тяжелой. А висках неприятно стучало. Собравшись с силами, он медленно поднялся и, придерживаясь за стену, подошёл к раковине. Включив холодную воду, он подставил под нее дрожащие руки, а затем плеснул себе в лицо. От резкого холода Никита поморщился. Смешавшаяся с водой кровь тонкими струйками стекала в слив. Он шмыгнул носом, осторожно коснулся разбитой губы и поднял взгляд на своё отражение. Вид у него был такой, будто его переехал грузовик: бледное лицо, покрасневшие глаза и следы засохшей крови на коже и вороте кофты. Лыткин оперся ладонями о край раковины, пытаясь унять дрожь и заставить себя думать ясно, но мир все ещё слегка покачивался перед глазами. «Больше никогда. Сюда. Не. Всунусь.» «Я убью ВСЕХ.» Он стиснул край раковины так сильно, что побелели пальцы. Ну и что теперь? Вернуться в аудиторию и снова стать посмешищем? Снова ловить на себе взгляды, делать вид, что ничего не произошло? Нет. Он ненавидел их. Но сильнее всего ненавидел себя. За то, что не смог дать отпор. За то, что позволил себя сломать. За то, что снова оказался тем самым мальчиком, которого никто не станет защищать. Слабый. Никому не нужный. И до смешного одинокий. Даже Артем, увидив бы его сейчас, тоже дал бы Никите в морду, за его слабость и никчемность. Вот он, настоящий пример «Никчемности.» С треском проваливая день в колледже, жалея, что послушал Артема, Никита забирает свою куртку с раздевалки, не решает забирать свой рюкзак, один хуй, там пусто и нихуя уже нету, или валяется где-то в мусорке. Никто не заметит что одного ученика нету на месте. И слава богу. Лыткин печально идет домой, чувствуя, как истерика и желания истезать себя еще сильнее, медленно подбирается. Снова грязный, снова разбитый и убитый. Словно Никита рожден для этого, рожден ненавидеть и страдать до конца своей и так никчемной жизни. За что ему все это? Почему кто то-должен страдать из-за подобных, доводя себя о слезном разговоре с Богом? Хоть и Никита когда то ходил в церковь, крестился с мамой, сейчас же, он больше не верит в это, не верит в то, что кто-то сможет ему помочь. «Пошло все нахуй.» Дверь он закрыл за собой почти на автомате, не чувствуя ни рук, ни ключей. В квартире было тихо, мама в ночную смену. Никита прошел в комнату, не раздеваясь, и буквально рухнул на кровать лицом вниз. Матрас глухо принял его вес, но тело все равно продолжало дрожать. Несколько секунд он просто лежал, уткнувшись в подушку, словно пытаясь исчезнуть. А после сорвался. Сначала это был просто сдавленный вдох, потом короткий, рваный крик, Зажмурился сильнее, стиснул ткань простыни и заплакал. Слезы шли сами, горячо и бесконтрольно, впитываясь в такую же, грязную подушку. Он то затихал, то снова срывался на глухие, ломкие звуки, будто внутри что-то окончательно треснуло. Никита вновь берется за лезвие. Время тихо уходит, и наивная ложь, о том что все это кончится когда нибудь закончится, к запястью левой руки тянется тонкое лезвие «Спутник». Надежда была и осталась напрасной. Она капает на пол липкой жидкостью красной. Не осталось ни сил, ни ощущения боли. Тоской изъедена душа, как личинками моли. Все катится в пропасть, причем уже не в первый раз. Становится легче. Лыткин протирает руки футболкой, отбрасывая окровавленную кофту на другой край кровати. Постепенно все стихло. Слезы ещё оставались на лице, но он уже не пытался их вытирать. Дыхание выровнялось само, будто тело просто устало бороться. Он лежал на кровати в той-же одежде, не чувствуя ни холода ткани, ни тяжести мокрых следов на коже. Все стало каким-то далеким, приглушенным, как будто происходило вовсе не с ним. Мысли, которые раньше рвали изнутри, теперь просто скользили мимо, не задевая. Ни злости, ни стыда — ничего острого. Только ровная, тупая пустота. «Ты изначально один. Но даже если есть друг, он не увидит всех бед на ладонях твоих рук.» И все равно. Хочет ласки, заботы. Хочет к Артему. Прижаться, хочет чтоб тот, зализал его открытые раны. Успокоил, как именно умеет Артем. Никита хлопает глазами, облизывает сухие, искусанные в кровь губы, думает о том как покажется маме, Артему. Что сказать? Снова дал слабину. Снова будет ныть и говорить что заебался. Снова загоняется. Завтра заберет документы и больше не выйдет из дома. Конкретно нахлебался всей той хуйни за те пару лет что учился там. Лучше Никита сдохнет сам, чем его до смерти забьют какие-то уроды. Плевать на слова Ануфриева, учеба нахуй не сдалась Лыткину, и его нравоучения тоже нахуй не сдались. Никита с головой окунается в холодное одеяло, руки по прежнему кровоточат и щиплят, но ему похуй, глаза слипаются и он позволяет себе немного поспать.